Как умирал Пушкин:

воспоминания свидетелей дуэли и смерти поэта

 

Собираем теперь что каждый из нас видел и слышал, чтобы составить  полное описание, засвидетельствованное нами и докторами. Пушкин  принадлежит не одним ближним друзьям, но и отечеству, и истории.  Надобно, чтобы память о нем сохранилась в чистоте и целостности истины.  Но и из сказанного здесь мною ты можешь видеть, в каких чувствах, в каком  расположении ума и сердца своего кончил жизнь Пушкин. Дай Бог нам  каждому подобную кончину.”

П. А.  Вяземский

ДУЭЛЬ

“Он оперся на  левую руку, лежа прицелился, выстрелил, и Геккерн упал, но его сбила с  ног только сильная контузия; пуля пробила мясистые части правой руки,  коею он закрыл себе грудь, и будучи тем ослаблена, попала в пуговицу,  которою панталоны держались на подтяжке против ложки; эта пуговица  спасла Геккерна. Пушкин, увидя его падающего, бросил вверх пистолет и  закричал: “bravo!”

Между тем кровь лила [изобильно] из раны; было  надобно поднять раненого; но на руках донести его до саней было  невозможно, подвезли к нему сани, для чего надобно было разломать забор;  и в санях донесли его до дороги, где дожидала его Геккернова карета, в  которую он и сел с Данзасом. Лекаря на месте сражения не было, Дорогою  он, по-видимому, не страдал, по крайней мере, этого не было заметно; он  был, напротив, даже весел, разговаривал с Данзасом и рассказывал ему  анекдоты.

Домой возвратились в шесть часов. Камердинер взял его на  руки и понес на лестницу. “Грустно тебе нести меня?” – спросил у него  Пушкин. Бедная жена встретила его в передней и упала без чувств. Его  внесли в кабинет; он сам велел подать себе чистое белье; разделся и лег  на диван, находившийся в кабинете.”

В. А. Жуковский

УМИРАНИЕ

А. С. Пушкин. Набросок Гоголя. Из письма Гоголя к историку Михаилу Погодину (1800–1875) после гибели поэта: «Моя жизнь, мое высшее наслаждение умерло с ним. Мои светлые минуты моей жизни были минуты, в которые я творил. Когда я творил, я видел перед собою только Пушкина».

“Ожесточения  к жизни в нем вовсе не было. Он желал смерти как конца мучений и,  отчаиваясь в жизни, не хотел продолжать ее насильственно, бесполезными  мерами и новыми мучениями.

Но на другой день, когда сделалось ему  получше и заметил он, что и доктора приободрились, и он сделался  податливым в надежде, слушался докторов, сам приставлял себе своеручно  пиявицы, принимал лекарства и, когда доктора обещали ему хорошие  последствия от лекарств, он отвечал им: “Дай Бог! Дай Бог!”


Но этот  поворот к лучшему был непродолжителен, и он вновь убедился в неминуемой  близкой кончине и ожидал ее спокойно, наблюдая ход ее как в постороннем  человеке, щупал пульс свой и говорил: вот смерть идет! Спрашивал: в  котором часу полагает Арендт, что он должен умереть, и изъявлял желание,  чтобы предсказание Арендта сбылось в тот же день. Прощаясь с детьми,  перекрестил он их. С женою прощался несколько раз и всегда говорил ей с  нежностью и любовью. С нами прощался он посреди ужасных мучений и  судорожных движений, но духом бодрым и с нежностью. У меня крепко пожал  он руку и сказал: “Прости, будь счастлив!” Пожелал он видеть Карамзину.  Мы за нею послали. Прощаясь с нею, просил он перекрестить его, что она и  исполнила. Данзас, желая выведать, в каких чувствах умирает он к  Геккерну, спросил его: не поручит ли он ему чего-нибудь в случае смерти  касательно Геккерна? “Требую, отвечал он ему, чтобы ты не мстил за мою  смерть, прощаю ему и хочу умереть христианином”.

П.А Вяземский

“Государь,  наследник, великая княгиня Елена Павловна постоянно посылали узнавать о  здоровье Пушкина; от государя приезжал Арендт несколько раз в день. У  подъезда была давка.
В передней какой-то старичок сказал с удивлением: Господи Боже мой! я помню, как умирал фельдмаршал, а этого не было!”

К.К. Данзас

“И  особенно замечательно то, что в эти последние часы жизни он как будто  сделался иной… ни слова, ни же воспоминания о поединке. Однажды только  когда Данзас упомянул о Геккерне, он сказал: “Не мстить за меня! Я все  простил”.

В.А. Жуковский

“Больной  исповедался и причастился Святых Тайн. Когда я к нему вошел, он  спросил, что делает жена. Я отвечал, что она несколько спокойнее.
– Она, бедная, безвинно терпит и может еще потерпеть во мнении людском, – возразил он…”

И.Т. Спасский

“Если  Бог не велит уже нам увидеться на этом свете, то прими мое прощение и  совет умереть по-христиански и причаститься, а о жене и детях не  беспокойся. Они будут моими детьми, и я беру их на свое полное  попечение".

Николай I - Пушкину, Ночь с 27 на 29 января 1837

“Послали  за священником в ближнюю церковь. Умирающий исповедался и причастился с  глубоким чувством. Когда Арендт прочитал Пушкину письмо государя, то он  вместо ответа поцеловал его и долго не выпускал из рук; но Арендт не  мог его оставить ему. Несколько раз Пушкин повторял: “Отдайте мне это  письмо, я хочу умереть с ним. Письмо! где письмо?”

В. А. Жуковский

“Когда  поутру кончились его сильные страдания, он сказал Спасскому: “Жену!  позовите жену!” Этой прощальной минуты я тебе не стану описывать. Потом  потребовал детей; они спали; их привели и принесли к нему полусонных. Он  на каждого оборачивал глаза молча; клал ему на голову руку; крестил и  потом движением руки отсылал от себя. “Кто здесь?” – спросил он  Спасского и Данзаса. Назвали меня и Вяземского. “Позовите”, – сказал он  слабым голосом. Я подошел, взял его похолодевшую, протянутую ко мне  руку, поцеловал ее: сказать ему ничего я не мог, он махнул рукою, я  отошел. Так же простился он и с Вяземским".

В. А. Жуковский

“Узнав  от Данзаса о приезде Катерины Андреевны Карамзиной, жены знаменитого  нашего историка, Пушкин пожелал проститься и, посылая за ней Данзаса,  сказал:”Я хочу, чтоб она меня благословила”.
Данзас ввел ее в кабинет и оставил одну с Пушкиным. Через несколько времени она вышла оттуда в слезах.”

Воспоминания Данзаса, записанные А.А.Аммосовым

“Он  протянул мне руку, я ее пожала, и он мне также, и потом махнул, чтобы я  вышла. Я, уходя, осенила его издали крестом, он опять мне протянул руку  и сказал тихо: “перекрестите еще”, тогда я опять, пожавши еще его руку,  я уже его перекрестила, прикладывая пальцы на лоб, и приложила руку к  щеке: он ее тихонько поцеловал и опять махнул. Он был бледен, как  полотно, но очень хорош; спокойствие выражалось на его прекрасном лице”.

Е.А.Карамзина

“В  это время приехал доктор Арендт. “Жду царского слова, чтобы умереть  спокойно”, – сказал ему Пушкин. Это было для меня указанием, и я решился  в туже минуту ехать к государю, чтобы известить его величество о том,  что слышал. Надобно знать, что, простившись с Пушкиным, я опять  возвратился к его постели и сказал ему: “Может быть, я увижу государя;  что мне сказать ему от тебя”. – “Скажи ему, – отвечал он, что мне жаль  умереть; был бы весь его”.

Сходя с крыльца, я встретился с  фельдъегерем, посланным за мной от государя. “Извини, что я тебя  потревожил”, – сказал он мне при входе моем в кабинет. “Государь, я сам  спешил к Вашему Величеству в то время, когда встретился с посланным за  мною”. И я рассказал о том, что говорил Пушкин. “Я счел долгом сообщить  эти слова немедленно Вашему Величеству. Полагаю, что он тревожится о  участи Данзаса”. – “Я не могу переменить законного порядка, – отвечал  государь, – но сделаю все возможное. Скажи ему от меня, что я поздравляю  его с исполнением христианского долга; о жене же и детях он  беспокоиться не должен; они мои. Тебе же поручаю, если он умрет,  запечатать его бумаги: ты после их сам рассмотришь”.

В. А. Жуковский

- Что сказать от тебя царю? – спросил Жуковский.
– Скажи, жаль, что умираю, весь его бы был, – отвечал Пушкин.
Он  спросил, здесь ли Плетнев и Карамзина. Потребовал детей и благословил  каждого особенно. Я взял больного за руку и щупал его пульс. Когда я  оставил его руку, то он сам приложил пальцы левой его руки к пульсу  правой, томно, но выразительно взглянул на меня и сказал:
– Смерть идет.
Он не ошибался, смерть летала над ним в это время. Приезда Арендта он ожидал с нетерпением.
– Жду слова от царя, чтобы умереть спокойно, – промолвил он.”

И.Т. Спасский

“Я  возвратился к Пушкину с утешительным ответом государя. Выслушав меня,  он поднял руки к небу с каким-то судорожным движением. “Вот как я  утешен! казал он. – Скажи государю, что я желаю ему долгого, долгого  царствования, что я желаю ему счастия в его сыне, что я желаю ему  счастия в его России”. Эти слова говорил слабо, отрывисто, но явственно.
Между  тем данный ему прием опиума несколько его успокоил. К животу вместо  холодных примочек начали прикладывать мягчительные; это было приятно  страждущему. И он начал послушно исполнять предписания докторов, которые  прежде отвергал упрямо, будучи испуган своими муками и ожидая смерти  для их прекращения. Он сделался послушным, как ребенок, сам накладывал  компрессы на живот и помогал тем, кои около него суетились. Одним  словом, он сделался гораздо спокойнее. В этом состоянии нашел его доктор  Даль, пришедший к нему в два часа. “Плохо, брат,” – сказал Пушкин,  улыбаясь Далю.”

В. А. Жуковский

“Почти  всю ночь (на 29-е число; эту ночь всю просидел Даль у его постели, а я,  Вяземский и Виельгорский в ближайшей горнице) он продержал Даля за  руку; часго брал по ложечке или по крупинке льда в рот и всегда все  делал сам: брал стакан с нижней полки, тер себе виски льдом, сам  накладывал на живот припарки, сам их снимал и проч. Он мучился менее от  боли, нежели от чрезмерной тоски: “Ах! какая тоска! – иногда восклицал  он, закидывая руки за голову. – Сердце изнывает!” Тогда просил он, чтобы  подняли его, или поворотили на бок, или поправили ему подушку, и, не  дав кончить этого, останавливал обыкновенно словами: “Ну, так, так, –  хорошо: вот и прекрасно, и довольно; теперь очень хорошо”. Или: “Постой –  не надо – потяни меня только за руку – ну вот и хорошо, и прекрасно  “(Все это его точное выражение.) “Вообще, – говорит Даль, – в обращении  со мною он был повадлив и послушен, как ребенок, и делал все, что я  хотел”.

В. А. Жуковский

“Пушкин  заставил всех присутствовавших сдружиться с смертью, так спокойно он  ожидал ее, так твердо был уверен, что последний час его ударил. Плетнев  говорил: “Глядя на Пушкина, я в первый раз не боюсь смерти”. Больной  положительно отвергал утешения наши и на слова мои: “Все мы надеемся, не  отчаивайся и ты!” – отвечал: “Нет. мне здесь не житье; я умру, да,  видно, уже так надо”.

В.И.Даль

“Когда  тоска и боль его одолевали, он делал движения руками и отрывисто  кряхтел, но так, что его почти не могли слышать. “Терпеть надо, друг,  делать нечего, – сказал ему Даль, – но не стыдись боли своей, стонай,  тебе будет легче”. – “Нет, – он отвечал перерывчиво, – нет… не надо…  стонать… жена… услышит… Смешно же… чтоб этот… вздор… меня… пересилил… не  хочу”.

В. А. Жуковский

“Боль  в животе возросла до высочайшей степени. Это была настоящая пытка.  Физиономия Пушкина изменилась; взор его сделался дик, казалось глаза  готовы были выскочить из своих орбит, чело покрылось холодным потом,  руки похолодели, пульса как не бывало. Больной испытывал ужасную муку.  Но и тут необыкновенная твердость его души раскрылась в полной мере.  Готовый вскрикнуть, он только стонал, боясь, как он говорил, чтоб жена  не услышала, чтоб ее не испугать.”

И.Т. Спасский

“Что  было бы с бедною женою, если бы она в течение двух часов могла слышать  эти крики: я уверен, что ее рассудок не вынес бы этой душевной пытки. Но  вот что случилось: она в совершенном изнурении лежала в гостиной,  головою к дверям, и они одни отделяли ее от постели мужа. При первом  страшном крике его княгиня Вяземская, бывшая в той же горнице, бросилась  к ней, опасаясь, чтобы с нею ничего не сделалось. Но она лежала  неподвижно (хотя за минуту говорила); тяжелый летаргический сон овладел  ею; и этот сон, как будто нарочно посланный свыше, миновался в ту самую  минуту, когда раздалось последнее стенание за дверями.”

В. А. Жуковский

КОНЧИНА

“Умирающий  несколько раз подавал мне руку, сжимал и говорил: “Ну, подымай же меня,  пойдем, да выше, выше, ну, пойдем”. Опамятовавшись, сказал он мне: “Мне  было пригрезилось, что я с тобою лезу по этим книгам и полкам высоко – и  голова закружилась”. Раза два присматривался он пристально на меня и  спрашивал: “Кто это, ты?” – “Я, друг мой”. – “Что это, – продолжал он, –  я не мог тебя узнать”. Немного погодя он опять, не раскрывая глаз, стал  искать мою руку и, протянув ее, сказал: “Ну пойдем же, пожалуйста, да  вместе!” Я подошел к В.А.Жуковскому и гриельгорскому и сказал:  отходит! Пушкин открыл глаза и попросил моченой морошки.”

В.И.Даль

“Он  открыл глаза и попросил моченой морошки. Когда ее принесли, то он  сказал внятно: “Позовите жену, пускай она меня покормит”. Она пришла,  опустилась на колени у изголовья, поднесла ему ложечку-другую морошки,  потом прижалась лицом к лицу его; Пушкин погладил ее по голове и сказал:  “Ну, ну, ничего; слава Богу; все хорошо! поди”. Спокойное выражение  лица его и твердость голоса обманули бедную жену; она вышла как  просиявшая от радости лицом. “Вот увидите, – сказала она доктору  Спасскому, – он будет жив, он не умрет”.

А в эту минуту уже начался  последний процесс жизни. Я стоял вместе с графом Виельгорским у постели  его, в головах. Сбоку стоял Тургенев. Даль шепнул мне: “Отходит”. Но  мысли его были светлы. Изредка только полудремное забытье их  отуманивало. Раз он подал руку Далю и, пожимая ее, проговорил: “Ну  подымай же меня, пойдем, да выше, выше… ну, пойдем!” Но, очнувшись, он  сказал: “Мне было пригрезилось, что я с тобой лечу вверх по этим книгам и  полкам; высоко… и голова закружилась”. Немного погодя он опять, не  раскрывая глаз, стал искать Далеву руку и, потянув ее, сказал: “Ну  пойдем же, пожалуйста, да вместе”. Даль по просьбе его, взял его под  мышки и приподнял повыше; и вдруг, как будто проснувшись, он быстро  раскрыл глаза, лицо его прояснилось, и он сказал: “Кончена жизнь”. Даль,  не расслышав, отвечал: “Да, кончено, мы тебя положили”. – “Жизнь  кончена!” – повторил он внятно и положительно.”

В. А. Жуковский

“Минут  за пять до смерти Пушкин просил поворотить его на правый бок. Даль,  Данзас и я исполнили его волю: слегка поворотили его и подложили к спине  подушку.
– Хорошо, – сказал он и потом несколько погодя промолвил: – Жизнь кончена.
– Да, конечно, – сказал доктор Даль, – мы тебя поворотили.
– Кончена жизнь, – возразил тихо Пушкин.
Не прошло нескольких мгновений, как Пушкин сказал;
– Теснит дыхание.
То были последние его слова. Оставаясь в том же положении на правом боку, он тихо стал кончаться, и друг его не стало.”

И.Т. Спасский

“Друзья,  ближние молча окружили изголовье отходящего; я, по просьбе его, взял  его подмышки и приподнял повыше. Он вдруг будто проснулся, быстро  раскрыл глаза, лицо его прояснилось, и он сказал: “Кончена жизнь!” Я не  дослышал и спросил тихо: “Что кончено?” – “Жизнь кончена”, – отвечал он  внятно и положительно.

“Тяжело дышать, давит” – были последние слова  его. Всеместное спокойствие разлилось по всему телу; руки остыли по  самые плечи, пальцы на ногах, ступни и колени также; отрывистое, частое  дыхание изменялось более и более в медленное, тихое, протяжное; еще один  слабый заметный вздох – и пропасть, необъятная, неизмеримая разделила  живых от мертвого. Он скончался так тихо, что предстоящие не заметили  смерти его.”

В.И.Даль

“Тяжело  дышать, давит!” – были последние слова его. В ту минуту я не сводил с  него глаз и заметил, что движение груди, доселе тихое, сделалось  прерывистым. Оно скоро прекратилось. Я смотрел внимательно, ждал  последнего вздоха; но я его не приметил. Тишина, его объявшая, казалась  мне успокоением. Все над ним молчали. Минуты через две я спросил: “Что  он?” – “Кончилось”, – отвечал мне Даль. Так тихо, так таинственно  удалилась душа его. Мы долго стояли над ним молча, не шевелясь, не смея  нарушить великого таинства смерти, которое свершилось перед нами во всей  умилительной святыне своей.

Когда все ушли, я сел перед ним и долго  один смотрел ему в лицо. Никогда на этом лице я не видал ничего  подобного тому, что было на нем в эту первую минуту смерти. Голова его  несколько наклонилась; руки, в которых было за несколько минут какое-то  судорожное движение, были спокойно протянуты, как будто упавшие для  отдыха после тяжелого труда. Но что выражалось на его лице, я сказать  словами не умею. Оно было для меня так ново и в то же время так знакомо!  Это было не сон и не покой! Это не было выражение ума, столь прежде  свойственное этому лицу; это не было также и выражение поэтическое! нет!  какая-то глубокая, удивительная мысль на нем развивалась, что-то  похожее на видение, на какое-то полное глубокое, удовольствованное  знание. Всматриваясь в него, мне все хотелось у него спросить: “Что  видишь, друг?” И что бы он отвечал мне, если бы мог на минуту  воскреснуть? Вот минуты в жизни нашей, которые вполне достойны названия  великих. В эту минуту, можно сказать, я видел самое смерть, божественно  тайную, смерть без покрывала. Какую печать наложила она на лицо его и  как удивительно высказала на нем и свою и его тайну. Я уверяю тебя, что  никогда на лице его не видал я выражения такой глубокой, величественной,  торжественной мысли. Она, конечно, проскакивала в нем и прежде. Но в  этой чистоте обнаружилась только тогда, когда все земное отделилось от  него с прикосновением смерти. Таков был конец нашего Пушкина.”

В. А. Жуковский

ПРОЩАНИЕ

“Вчера  отслужили мы первую панихиду по Пушкину в 8 час. вечера. Жена рвалась в  своей комнате; она иногда в тихой, безмолвной, иногда в каком-то  исступлении горести. Когда обмывали его, я рассмотрел рану его,  по-видимому, ничтожную”.

А.И. Тургенев

“На  другой день мы, друзья, положили Пушкина своими руками в гроб; на  следующий день, к вечеру, перенесли его в Конюшенную церковь. И в эти  оба дни та горница, где он лежал в гробе, была беспрестанно полна  народом. Конечно, более десяти тысяч человек приходило взглянуть на  него: многие плакали; иные долго останавливались и как будто хотели  всмотреться в лицо его; было что-то разительное в его неподвижности  посреди этого движения и что-то умилительно-таинственное в той молитве,  которая так тихо, так однообразно слышалась посреди этого шума.”

“3  февраля в 10 часов вечера собрались мы в последний раз к тому, что еще  для нас оставалось от Пушкина; отпели последнюю панихиду; ящик с гробом  поставили на сани; сани тронулись; при свете месяца я несколько времени  следовал за ними; скоро они поворотили за угол дома; и все, что было  земной Пушкин, навсегда пропало из глаз моих.”

В. А. Жуковский

Быть может, не стоит углубляться в разбор доводов философа Вл. Соловьева, в статье “Судьба Пушкина”, в пользу того утверждения, что Пушкин уже ничего не смог бы создать великого после дуэли, завершись она гибелью его противника, – в них есть много убедительного и справедливого, но и это становится отчасти второзначным перед выяснением причины свершившегося и смысла его (а не того, что могло бы произойти, если бы все события развивались так, как нам того желалось). С философом нужно согласиться прежде всего в том, что не следует преувеличивать роковую роль “светской черни” в свершившемся, снимая вину с самого поэта – вину внутреннюю, сущностную. Понять же истинную вину кого бы то ни было нам нужно вовсе не для того, чтобы осудить его и оправдать кого-то иного – нельзя брать на себя роль Высшего Судии. Мы должны лишь извлечь из всего урок для себя, распознав в себе ту же греховность, что так ясно становится видна в столкновении характеров, наблюдать которые нам выпало. Вина имеет истоки преимущественно внутренние, мы же силимся найти виновных именно вовне, по вполне понятным причинам соблазняясь лермонтовским негодованием, увлекающем нас во власть темной злобы и мстительных вожделений. С недавних пор мы особенно упорно стремимся обнаружить во всех событиях действие могущественных закулисных сил, соединяя прошлое со злобою нынешнего дня. Урок, извлекаемый нами из трагедии Пушкина, становится для нас вполне однозначным: ищи во всем внешних врагов, не гони от себя ненависть к ним.
Враг рода человеческого, без сомнения, не преминет воспользоваться помощью своих служителей (так что и впрямь забывать о них не след), но зачем же забываем мы: подчинить нас своей воле они смогут только через наши слабости. Вовсе не для того, чтобы тут же осудить Пушкина, должны мы уяснить себе, в чем он позволил темным силам взять над собою верх, – так мы лишь впадем в грех гордыни, не сумев добыть для себя никакой духовной пользы, ради которой и необходимо нам осознать истинный смысл происшедшего.

“Раб же тот, который знал волю господина своего, и не был готов, и не делал по воле его, бит будет много; а который не знал, и сделал достойное наказания, бит будет меньше. И от всякого, кому дано много, много и потребуется, и кому много вверено, с того больше взыщут” (Лк. 12,47-48). Пушкину было дано с преизбытком.

Поэтому небесполезно задуматься над мыслью Влоловьева, непонятой и отвергнутой многими, ибо для большинства она оказалась неприемлемой эмоционально и непостижимою рассудком: “Пушкин убит не пулею Геккерна, а своим собственным выстрелом в Геккерна”.
Вернемся мыслью в тот зимний январский вечер, на берег Черной речки, где в снегу лежит раненый Пушкин. Мы не можем утверждать с непоколебимой уверенностью, что рана была безусловно смертельною, но нельзя отвергнуть того, что темная злая энергия переполняла в тот момент душу поэта. Друзьям, которые бросились к нему в тревоге, он твердо сказал: “У меня хватит силы на выстрел”. НЕДРОГНУВШЕЙ рукою, прицелившись послал он свой выстрел во врага – и вот в этот-то момент зло, обращенное на противника, жажда убийства отравляющим ядом поразила стрелявшего, отозвалась безусловным разрушительным действием в его физическом теле. Дантес упал, ибо Пушкин был слишком опытным стрелком, ибо рука его была достаточно натренирована. Падение противника вызвало недобрую радость в душе поэта, радость убийства, – и это все усугубило.

Но противник оказался лишь контужен. До сих пор мусолятся милые обывателям слухи о кольчуге, более трезвые рассуждают, что Дантеса спас случай. Нет. Нет ничего случайного, во всем Промысел Божий. “Не случай спас Дантеса – его спас Бог”, – так могли бы мы сказать как будто и, сказавши, все же ошиблись бы в главном: не Дантес, а Пушкин был СПАСЕН.
Остановим мысленно то мгновение, когда выстрел уже сделан, но пуля еще вершит свой путь. Пушкин уже безусловно обречен. Его ожидают дни тяжких страданий души. Его ждет тот миг, коего не избегнет никто, но к которому поэт находился уже ближе многих. Кем предстояло ему встретить тот миг – убийцею, злобно торжествовавшим свой мстительный триумф, или смиренным христианином, совершившим подвиг прощения убийце собственному? Да, скажут тут, что по дуэльным правилам Пушкин не был убийцей, ибо свершил все в честном поединке. Но ведь жалкие эти человеком выдуманные условности не для Божьего Суда, лишь для людского. Итак: именно в тот миг, когда пуля готова была настичь уже беззащитного противника, решалась судьба Пушкина – судьба в высшем понимании, а не в житейски обыденном. Житейски-то рассуждая, он уже был обречен, по Истине же – все было еще впереди. Бог СПАС Пушкина от тяжкого греха убийства, хотя жажда смерти противника, повторим еще раз, смертельно отравила раненого поэта. Пушкину было даровано свыше право духовно примириться с врагом – принять или отвергнуть дар было уже исключительно в его воле. Если бы враг был мертв, нравственного права прощать свою жертву у стрелявшего не было бы. Сколь тягостны стали бы муки, сколь безысходны, сколь мрачна смерть…

“Дай мне зреть мои, о Боже, прегрешенья… и дух смирения, терпения, любви и целомудрия мне в сердце оживи”, – молился поэт Создателю и был услышан. “Требую, – так сказал он перед смертью Вяземскому, тобы ты не мстил за мою смерть; прощаю ему и хочу умереть христианином”. Он завещал то же как бы и всем нам.

Он умер христианином, тягостные дни умирания завершились духовным просветлением. Вчитаемся еще раз в свидетельство, оставленное духовно чутким Жуковским: “Особенно замечательно то, что в эти последние часы его жизни он как бы сделался иной: буря, которая за несколько часов волновала его душу НЕОДОЛИМОЮ страстью, исчезла, не оставив в ней следа…” И после смерти: “… Я сел перед ним и долго один смотрел ему в лицо. Никогда в его лице я не видел ничего подобного тому, что было в нем в эту первую минуту смерти. Голова его несколько наклонилась; руки, в которых было за несколько минут какое-то судорожное движение, были спокойно протянуты, как будто упавшие для отдыха после тяжелого труда. Но что выражалось на его лице, я сказать словами не умею. Оно было для меня так ново и в то же время так знакомо! Это был не сон и не покой! Это было не выражение ума, столь прежде свойственное прежде этому лицу; это не было также и выражение поэтическое! нет! какая-то глубокая, удивительная мысль на нем развивалась, что-то похожее на видение, на какое-то полное, глубокое, удовольствованное знание. Всматриваясь в него, мне все хотелось спросить: “Что видишь, друг?” И что бы он ответил мне, если бы мог на минуту воскреснуть? Вот минуты в жизни нашей, которые вполне достойны названия великих… Я уверяю…, что никогда на лице его не видал я выражения такой глубокой, величественной, торжественной мысли. Она, конечно, проскальзывала в нем и прежде. Но в этой чистоте обнаружилась только тогда, когда все земное отделилось от него с прикосновением смерти. Таков был конец нашего Пушкина”.
И тогда же, по живой памяти, закрепил Жуковский то же впечатление свое в мерных строках:

Он лежал без движенья, как будто по тяжкой работе
Руки свои опустив. Голову тихо склоня,
Долго стоял я над ним, один, смотря со вниманьем
Мертвому прямо в глаза; были закрыты глаза,
Было лицо его так мне знакомо, и было заметно,
Что выражалось на нем, – в жизни такого
Мы не видали на этом лице. Не горел вдохновенья
Пламень на нем; не сиял острый ум;
Нет!. Но какою-то мыслью, глубокой, высокою мыслью
Б
ыло объято оно: мнилося мне, что ему
В этот миг предстояло как будто какое виденье,
Что-то сбывалось над ним, и спросить мне хотелось: что видишь?

Та высшая Истина, по которой духовно томилась душа Пушкина, теперь была им обретена? Свидетельство непреложно: ” … какое-то полное, глубокое, удовольствованное знание”.
Что же открылось ему, обретенное столь трудною ценой?

… и спросить мне хотелось: что видишь?

“И что бы он ответил..?”

www.foma.ru

Поединок с судьбой.

Пушкин знал, что будет убит, но принял вызов

О дуэли Пушкина и Дантеса известно всем. Однако мало кто догадывается о ее истинной причине.

«Сдаётся, что у меня разбито бедро… Подождите, я ещё достаточно силён, чтобы нанести свой удар!» - такие слова прозвучали 8 февраля 1837 г., на Чёрной речке. Эти нерифмованные строки, к тому же произнесённые на французском языке, говорят о личности автора едва ли не больше, чем всё его литературное наследие. Имя автора - Александр Пушкин.

О том давнишнем обмене выстрелами, который состоялся, говоря полицейским языком, «между титулярным советником, камер-юнкером Александром Сергеевичем Пушкиным и поручиком кавалергардского полка Георгом Карлом де Геккерном, д’Антесом», известно, пожалуй, всё. Кто где стоял, как был одет, как стрелял, какие были пистолеты, что было сказано участниками поединка. Разумеется, известны и формальные причины вызова. Дескать, в обществе уже давно распространялись слухи о неприличных отношениях между женой Пушкина и Дантесом, вот и прозвучало: «Пожалуйте к барьеру!»

Искал смерти...

«Причины к дуэли порядочной не было, и вызов Пушкина показывает, что его бедное серд­це давно измучилось и что ему хотелось рискнуть жизнью, чтобы разом от неё отделаться или её возобновить», - пишет его современник Алексей Хомяков. А близкий приятель поэта граф Владимир Соллогуб утверждает: «В последний год своей жизни Пушкин решительно искал смерти».

Пушкин действительно искал. Другое дело, что не смерти - скорее своей судьбы. Того, что предначертано или предсказано. «О! Это голова важная, вы человек не простой! - так сказала «угадчица на кофе нем­ка Кирхгоф», когда совсем молодой Пушкин явился к ней узнать своё будущее. - Вы прославитесь и будете кумиром своих соотечественников, дважды подвергнетесь ссылке и проживёте долго, если на тридцать седьмом году возраста не случится с вами беды от белой лошади либо белой головы».

О том, что «на тридцать седьмом году возраста» в него станет стрелять платиновый блондин Дантес, Пушкин, конечно, знать не мог. Но отнёсся к предсказанию вполне серьёзно. В 1830 г., спустя 11 лет после беседы с немкой-провидицей, он подумывал над поездкой в мятежную тогда Польшу. И отказался от неё. Мотивировка была проста: «Меня там, верно, убьёт один из предводителей бунтовщиков, Вайскопф, что по-немецки и есть белая голова!»

Надо сказать, что Пушкин придавал особое значение предсказаниям, знамениям и приметам. И даже руководст­вовался ими. Причём как минимум один раз суеверие избавило его от крупных неприятностей. Когда в 1825 г. умер император Александр I, Пушкин вознамерился ехать из «ссыльного» Михайловского в Петербург, а именно - к своему товарищу Кондратию Рылееву. Но на пути в Тригорское дорогу перед его санями перебежал заяц. Дурная примета! Пушкин решает вернуться, чтобы «перешибить» дурной знак, но тут - ещё заяц. Наконец, когда вроде уже всё переждали, поэт выезжает. Повозка заложена, кони трогаются от подъезда. Однако выясняется, что слуга Пушкина слёг с горячкой, а тут, как назло, в ворота имения входит местный священник. Это уж точно пути не будет. Пушкин бросает сани и возвращается домой. «А если б он не послушался зайца, - пишет Владимир Даль, - то приехал бы в Петербург поздно вечером 13 декабря и остановился бы у товарища, который кончил своё поприще на другой же день…» Если кто забыл, то на следующий день, 14 декабря 1825 г., состоялось выступление декабристов.

... и взыскал долги

«Что ж мне делать? Так уж на роду написано, в несчаст­ный день родился», - неоднократно говорил Пушкин, призывая в свидетели некую «колдовскую рукопись», которую помнил наизусть и очень любил цитировать.

Процитируем и мы: «А кто в один из сих дней родится, занеможет, или переедет со двора на двор, или на службу вступит, или ещё что иное совершит, ни в чём не найдёт себе счастия. Оных дней в февруарии три: 1, 17, 18, в маие три: 1, 6, 26». Насчёт «дней в маие» всё понятно - 26 числа по старому стилю Пушкин и имел несчастие родиться. Насчёт «февруария» поэт, уже предупреждённый о том, что «примет смерть через жену», вспомнит поздно: «Сам виноват, из головы вон вышло - нельзя венчаться мне 18 февраля! А подумал я о том в ту самую минуту, когда нас с Натальей Николаевной уже водили вокруг аналоя…»

И тем не менее перед последней дуэлью Пушкин как будто бросает судьбе и её предначертаниям дерзкий вызов. Закладывает фамильное серебро и на эти деньги покупает пистолеты в «Магазине военных вещей» по адресу: Невский проспект, 13. Выйдя из дома, вспоминает, что забыл шубу, и возвращается за нею, хотя до этого всегда «велел распрягать и никуда не ехал, ежели забыл какую вещь, полагая, что не будет ему пути и удачи». В чём же дело?

У нас любят вспоминать, что Пушкин был потомком «арапа Ганибалки, коего сняли с цепи». И почему-то напрочь забывается, что по мужской линии поэт принадлежал к почтенному роду, который ведёт своё начало от некоего «Ратши, мужа знатного, смысленого и нарочитого, что вышел из немец». Не от него ли унаследовалось поведение, о котором друг поэта Вяземский как-то сказал: «Пушкин в жизни ежедневной... бывал злопамятен не только в отношении к недоброжелателям, но и к посторонним, и даже к приятелям своим. Рано или поздно взыскивал он долг, и взыскивал с лихвою. Царапины, нанесённые ему с умыслом или без умысла, не скоро заживали у него».

Иными словами, нанесённое оскорбление или порочащие честь сплетни могли быть смыты только кровью, пусть даже на пути мстителя встаёт сама судьба. Такое впечатление, что в русском поэте возродился дух древних скандинавских скальдов, которые не только слагали стихи, но и неплохо держали в руках оружие. И, кстати, могли заставить саму Судьбу плясать под свои слова. Вспомним фразу Пушкина: «Я ещё достаточно силён, чтобы нанести свой удар!» Да, его физической силы не хватило на то, чтобы выстрел оказался смертельным. Но месть так или иначе свершилась. Дочь Дантеса проклинала своего отца за убийство великого русского поэта, и в итоге она сошла с ума.

www.aif.ru