МЫСЛЬ

Кровь, обогащенная энергией жизни, устремилась к Мозгу, мелькнула в нем яркой вспышкой света и тут же явила миру новую Мысль. Едва сотворенная Мысль была отторгнута Мозгом, ибо в следующее мгновение он начал сотворять другую Мысль – сестру первой. И это были сестры не только по крови, но и по духу своему, так как они оказались совершенно похожими по своим формам, от них исходил одинаковый свет и запах, внутреннее устремление у них было также одним и тем же. Закономерно, что вскоре они начали сближаться и сливаться одна с другой, образовывая новую мыслеформу, с присущими только ей свечением и ароматом, при этом вдвойне большую и крепкую, как новое материальное образование.

Все пространство вокруг новообразовавшейся мыслематерии было переполнено другими мыслями. Это был целый мир эманаций Мозга с большими и маленькими творениями, которые, постоянно сверкая и переливаясь всеми оттенками красок, также постоянно двигались, перемещались с одного уровня на другой. Разрастаясь и дробясь, это царство энергии, нареченное Человеком как Сознание, лишь в короткие минуты его сна или полузабвения, несколько замирало, но никогда не прекращало своих бесконечных метаморфоз.

Новосотворенная Мысль вскоре начала привлекать, а потом и сливаться с целым рядом более новых Мыслей, что давало ей возможность с утроенной жизненной силой продвигаться по царству Сознания. Состоящая вначале из пластичных молекул-мыслей, Мысль начала кристаллизоваться. Это была уже не та робкая и неустойчивая форма энергии первых мгновений своего зарождения, которую можно было легко изгнать, поглотить, рассеять большей энергией. Это была та сила, которая теперь сама оказалась способной выдворять, овладевать и покорять. Именно это она и делала сейчас с другими мыслями – над другими творениями Мозга, крошечными и бессильными: она изгоняла их из Сознания. Подобная утрата происходила едва замеченной, так как слабая мысль всегда имеет неглубокие корни, и после ее искоренения на почве Сознания не появляется глубоких и рваных ран.

Малые изгнанники, хотя и покидали родное им Сознание, далеко от него не отходили: они прикреплялись к едва живым формам сознания близлежащих предметов, и, насколько это было возможным для них, оживляли их, делая близкими и необходимыми для Человека – делая эти предметы родными для него. Особенно легко и обильно они вживлялись в рукотворные изделия, и во многом наследовали благодатную или губительную силу своего Творца. Когда рядом, на этих или других предметах спустя некоторое время оказывались подобные им мысли, они группировались, сливались и, возможно, однажды им предстояло опять вернуться в свой отчий дом - Сознание Человека, чтобы навсегда прижиться в нем.

А в царстве Сознания тем временем новая, значительно укрепившаяся Мысль столкнулась со своей Соперницей – давней обитательницей Сознания. Силы у сторон оказались равными, поэтому борьба между ними шла напряженная, а, если учесть, что мгновение – это целая вечность для всякой мысли, то борьба эта была и очень продолжительная. Но благодаря тому, что к новой Мысли внезапно примкнули единомышленники со свежими силами, а в Сопернице произошел раскол из-за вспыхнувших в ней внутренних противоречий, Бывалость в этой схватке была побеждена Молодостью, которая тут же в своей части Сознания заняла место единоличной и полновластной хозяйки.

Победившая Мысль с этих мгновений уже определяла не только направление течения иных мыслей, но и ход зарождения Мозгом новых мыслей, чем все более и более расширяла свое пространство и укрепляла собственные корни. Она перестала быть «новой», она стала Главной.

Завоевания внутренние

Завоеванная одна часть Сознания становилась слишком тесной для утвердившейся Мысли, и она начала настойчивое проникновение в другие его части: пробуя и отступая, опять пробуя и овладевая новыми просторами. Другие области Сознания, еще недавно организованно служа «инакомысленным» потребностям Человека, постепенно порабощались Главной Мыслью, так как сил, способных противостоять ей, в этой части Сознании уже не находилось. Иные потребности становились чуждыми, отметались, и тут утверждались потребности, гармоничные воцарившейся Мысли.

Если в первые мгновения своего зарождения Мысль всецело зависела от энергии Мозга ее породившей, то уже теперь, когда она сама превратилась в силу, Главная Мысль стала способной направлять эту энергию в нужном ей направлении. Она стала во многом определять Сознание Человека, которое превращалось в ее собственное владение. Хаотично мерцающее, раздробленное царство Многих консолидировалось в упорядоченный дом Одного, с преобладающим над другими спонтанными бликами устойчивым свечением. Сам человек стал вместилищем главенствующей Мысли, которая с этого момента из пластичного мнения превратилось в твердое убеждение, образуя атмосферу его мышления.

Эта атмосфера Мысли, являясь вполне реальной и осязаемой материей, выражала всю внутреннюю сущность человека. Все его переживания, всё скрытое и потаенное отражалось в этой атмосфере в виде пёстрых бликов, ярких или тусклых красок, выбрасывания глубоко в пространство лучей и волн энергии мышления. Она, атмосфера, окружала голову человека, как пламя свечи окружает свет и тепло. Это был разноцветный кокон, живой и неровной формы, который в минуты особой концентрации его носителя – человека, несколько смещался вдоль его плоти, а то и вовсе почти отдалялся от него, когда тот погружался в особое состояние сознания – сна, полузабытья или некой бесчувственности. Именно ощущая, осязая особыми своими органами это тело, некоторые редкие люди и были способны угадывать или читать мысли других людей.

Обретя свое новое, более широкое тело, Мысль по-прежнему сохраняла своё первородное свойство: воздействие на её тончайшую материю, было почти адекватным по своей эффективности с воздействием на самого человека, на его грубое физическое тело. Если что-то изменяло тело Мышления, этим самым изменялся и характер человеческого поведения, даже его внешний вид. А понуждение человека следовать неким новым правилам, отражалось и на теле Мышления, его Сознании, которое становилось адекватным этим правилам: обязанность превращалась в привычку, привычка – в осознанную необходимость. Даже соприкосновение с незначительной противоборствующей Мыслью было чревато утратой для Главной Мысли некоторой части своего величия. Особенно опасными были Праведники с их неустанными молитвами. Обычный человек с его слабой энергетикой Мыслей-младенцев с задачей определения стези мышления своих сородичей никогда не справился бы. А чем сильнее дух мыслителя, тем стремительнее его Мысли-старцы, которые не выходят, не текут от него, а стремительно, как пули, как лучи света несутся в Беспредельность. О, как трудно было бы любой Главной Мысли быть ведущей в сознании человека, если бы тот знал, что мышление – это всегда организованное пиршество, на котором должны быть в изобилии сладостные яства для Светлых Сил, но отвратительные для Сил Тьмы!

Инакомыслие были не единственной опасностью для укрепляющейся Главной Мысли. Было и нечто другое, неосязаемое, но очень губительное для нее. И это нечто, исходило от веществ, которые человек иногда принимал внутрь своего физического тела, называя эти вещества лекарствами, иногда – наркотиками. Их энергия была безмолвной, невидимой, неосязаемой, а потому и неуязвимой для противодействия Мысли. Она иссушала корни Мысли, она губила ее из глубин, которые переставали питать Мысль жизненной энергией. Наступало время, когда можно было ослабнуть, расколоться, исчезнуть как единое и властное целое. Мысль стремительно вырывалась из ядовитого тумана лекарств, зарываясь и затаиваясь где-нибудь в тихой части Сознании. Иногда требовалось немалое время, чтобы восстановиться и обрести былую, превалирующую над другими силу в мышлении такого человека.

Завоевания внешние

Главная Мысль, справляясь с различными противодействиями, преодолевая хаотичность в Мышлении человека, добивалась организованности и стабильности в нем. И вот человек начинал говорить, он начинал озвучивать свою Главную Мысль. А высказанная Мысль уже обретает свою материальную оболочку и превращается в мощный поток энергии, способный как созидать, так и разрушать ранее созданное человеком. Оно, озвученное Мышление, превращалось в творение, видимое некоторыми тонко чувствующими живыми органами человека или животных. Мыслью и словом зовут к себе не только людей, но предметы и события, хотя некоторые, по незнанию своему, приписывают это просто удаче или счастью. На этом этапе своего развития Мысль, обретая доспехи и оружие для завоеваний более значительных, просторы своей деятельности начинала расширять уже по волнам Сознаний других людей. Как распускающимся листьям однажды становится слишком тесно в оболочках маленькой почки, как имеющему крылья однажды обязательно потребуется простор для взлета и парения, так и всякая великая Мысль однажды непременно выходит за пределы одного человеческого Сознания, чтобы служить многим, чтобы покорять миллионы.

И человеческое Сознание, подвижный, способный расширяться до Божественных Высот и сужаться до мелочных интересов энергетический сгусток тончайшей материи благоприятствует этому выходу. Ведь Мысль, овладевшая одним Сознанием и не получившая возможность столкнуться с Великими Мыслями других Сознаний, своей чрезмерной энергетикой нарушает жизненный ритм человеческого организма в целом. Человек, всецело одержимый одной Мыслью, становился социально беспомощным, а порой, даже опасным для окружающих его. В результате ж столкновения Мыслей всегда происходит некий оздоровляющий обе стороны разряд: одни лишаются замутняющих их заблуждений, другие – обретают просветляющие обоснования истинности своего мышления.

Слияния и взаимоотталкивания тем временем приспосабливали Главную Мысль к новым условиям своего бытия. Она теперь имела уже не один, питающий ее канал энергии своего прародителя-человека, а сотни, вскоре даже тысячи человеческих Сознаний, в которые она укоренялась, которые обогащали ее и, при этом, обогащались сами свежей энергетикой новых Мыслей. Это была уже не Главная Мысль, а Мысль всеобщая, независимая от одного человека Мыслеформа, получившая способность к самосуществованию. И эта способность совершенствовалась и укреплялась тем, что смешение и слияние различных форм Сознания богато чужим опытом, а это – сок расширяющегося познания, непременное условие всякого развития.

Всеобщая Мыслеформа сближала различных людей. Объединенное одной мыслью всегда крепче того, что объединено устным соглашением или письменным договором. Объединенные одинаковым мышлением, образовывали устойчивые сообщества со своей собственной атмосферой Мыслей. И эта атмосфера, стимулировавшая активность формирования Сознания членов этого сообщества, всячески угнетала Сознания чуждые ей и возвышала родственные. Некоторые независимо мыслящие люди замечали при этом, что в разных местах чувствуют себя по-разному. Что энергетика больницы или тюрьмы угнетала их, а покойная и тихая церковная атмосфера – облегчала душу. Это были те, поработить мышление которых было особенно трудно. Более того, они представляли серьезную угрозу для Главной Мысли, как и те, кто попал под влияние любви, потому что построенное на любви – построено на незыблемой почве Жизни. Потому что атмосфера любви, самая устойчивая и светлая из всех человеческих энергообразований и является в человеческом сообществе лучшей защитой не только от нежелательного мышления, но даже и от сглаза или порчи.

Были и те, кто понимал, что дисгармония в отношениях всегда происходит из-за противостояния в мышлении, поэтому целенаправленно заточал себя в одиночестве, вдали от тесноты других убеждений, от их деформирующих влияний. Этим людям удавалось сохранить свое Сознание в чистоте его первородных убеждений, сберечь девственность своих иллюзий. Им подобные понимали также, что даже принимаемая пища обретает позитивный или негативный оттенок мыслей, которые преобладают во время всякой еды. Их сознание было прикрыто, неприступно, поэтому Главная Мысль устремлялась к другим, у которых сознание было неокрепшим, пластичным, аморфным. Именно это и было ее поле, но не брани, а которое можно было легко возделать и получить ожидаемый урожай. Именно так: в Главной Мысли, которая уже ранее обрела свою плоть, стали проявляться и признаки собственного сознания. Мысль, имевшая прародителем одного человека, обособившаяся от него, окрепшая на энергии сознания других людей, наконец, обрела способность к самовыживанию и самозащите.

Обособление и угасание

Мир вне Сознания одного человека оказался слишком велик и разнообразен, чтобы Главной Мысли чувствовать в нем свободной и независимой. Никакой новой Мысли стать и оставаться Главной в этом бесконечном царстве не удавалось. Тут были те, кто насчитывал уже тысячи лет своего властвования. Сталкивание с ними всегда были уничтожающе проигрышными. Проверенная на низком человеческом тактика завоеваний, основанная на новизне и напористости, была бесполезной.

Здесь, вне человеческого сознания, но в непосредственной близи от него, было тесно от человеческих словообразований. Можно было забыть о некой мысли, но нельзя избавиться от ее преследования. Шлейф и сор прежних мыслей либо тяготил человека, либо помогал ему воспарить к новым высотам мышления. Рожденные от одной или десятка мыслей энергетические словотворения как тени преследовали своих родителей и даже прародителей. Одни из них были прекрасны и устремлены только ввысь, к необозримым светлым высотам. Другие – безобразные и по виду, и по своей энергетике, под грязными и рваными парусами бороздили мутные воды мелочных интересов мыслящих тварей, сотворивших их. Те были легки и свободны, ибо имели крылья, эти – тяжелы и громоздки, ибо были лохматы. Но все они группировались, сливались в своеобразную массу, и всегда были настроены воинственно к другим энергетическим формам, пытаясь покорить и поглотить их. Здесь было полно случайных путников и бродяг, рожденных суетными мыслями, словоблудием, толкущихся и снующих на пути различных течений многих мыслей. Они появились потому, что каждого человека учат ходить, но мало кого учат мыслить. Они – та дурная почва, на которой когда-нибудь начнут произрастать дурные поступки людей.

Всякая мысль проистекает из единосущия природы. При этом мыслить как человек, может только человек. Но свои мысли есть у каждой земной твари: рычание зверя передает его мысли. Поэтому и не растут некоторые растения у тех людей, мысли которых губительны для них. Поэтому иногда сами люди испытывают потребность поговорить с некоторыми окружающими их предметами или животными, а животные и растения – чтобы с ними ласково поговорил человек.

Хаос мыслей очищается молчанием. На этом же уровне всегда очень шумно и по-настоящему тесно.

Возвысившись над этим энергетическим уровнем, нисколько не ослабляя своего влияния на покоренные Сознания, сохраняя совокупный образ, Мыслеформа начинала удаляться от человеческого сообщества. Тонкие нити связей еще удерживали ее с людьми. Но та жизненная энергия, которую Мысль получала от них, уже не являлась единственной. Пространство было преполнено другими энергетическими дарами жизни. И они вскоре в большей или меньшей мере стали поглощаться обосабливающейся Мыслеформой, с одновременным и первоочередным разрывом связующих энергетических нитей с теми, кто был слаб силой Сознания своего. Причиной обособления была не только обретенная способность Мысли обходиться без человека, но и то, что она по сущности своей становилась все более чуждой ему, из-за сливания с другими великими Мыслями и значительными изменениями первоначального образа своего. Освобождающееся при этом в Сознании людей место занималось другими укрепляющимися в нем мыслями. Для человека чужая мысль всегда воспринимается гораздо легче, если она гармонирует с его собственными мыслями. Поэтому это был взаимоприемлемый процесс: большое устремлялось к гармонии с широким, малое – с узким.

Чем более отрывалась Мысль от низших слоев человеческого мышления, тем более бессмысленной и чуждой становилось на этом более высоком уровне все суетное человеческое. Да и всякая мысль теряла тут свою индивидуальность, обезличивалась, становясь частью чего-то великого, каплей океана всеобщего планетарного сознания – бесчисленного множества сознаний отдельных живых существ земли. С этих высот можно было обозреть, как смущение мышления некого человека в одном месте Земли, вызывало волнение и даже бурю в мышлении другого человека, иногда даже множества людей в другом месте.

Подниматься выше Мысли мешало земное притяжение. Она была слишком тяжела, обременена потребностью в земных наслаждениях, которые дарует страсть борьбы, хмель побед. Для нее существовал некий незримый заслон, предел высоты, который легко преодолевали другие, легкие и чистые мысли, несущиеся ввысь, и который она сама преодолевать совсем и не стремилась. Мысль с грустью взирала вниз, туда, где было не так светло и чисто, но где бушевала настоящая жизнь. Она еще оставалась яркой и подвижной, как и ранее продолжала сливаться с другими, обособленными полностью или только частично, Мыслеформами. Но потеря одного за другим реальных сторонников своих, питавших ее животворной энергией действа в виде совершаемых событий, произносимых речей или страстно высказываемых мнений, умаляло ее жизненную силу и подвижность ее плоти. Мысль переставала быть новой, а потому стала терять свою былую яркость. Когда-то свежая, энергичная, блестящая, она стала превращаться в банальную истину, а это лишало ее главного – ярых сторонников, сильных мыслителей. На поверхности ее тела стали появляться вначале коричневые, а затем и черные пятна: важная, достойная матрона однажды всегда уступает место в центре внимания пусть и несколько легкомысленным, но молодым красавицам. Да, Мыслеформа, как ничто в этом мире, не была вечной и совершенной: время вносило свои коррективы в Сознания людей. То ложное или иллюзорное, что когда-то легко вошло в основы Мыслеформы, теперь постепенно вымывалось из этих основ энергоизлучениями новых Великих Мыслей. Одинаковая по силе вчерашняя мысль всегда уступит место мысли сегодняшней. Поэтому сведующие люди знали насколько важно для них покаяние, которое всегда направлено на облегчение, нейтрализацию бремени прошлых деяний. Мыслеформа бледнела.

И она вновь стала нисходить с высот энергетического кокона человеческого сообщества до малых человеческих групп, соприкасаясь с их Сознаниями, и, время от времени, подпитываясь спонтанными мыслями некого одного человека, а, порой, обогащаясь постоянным и гармоничным ей мышлением другого мыслителя. Она стала опять постепенно оживать в умах людей. Посылая для кого-то случайное озарение, вызывая пожар в его сознании, Мысль тут же обратно получала просветляющую ее пищу – адекватные ей потоки энергии. Когда кто-нибудь из людей перечитывал историю зарождения и становления Мысли, ее глобализацию, изложенную в книгах и других носителях информации, обсуждал это со своими оппонентами, к Мыслеформе тут же устремлялись светлые животворящие лучи энергии, она пробуждалась, оживлялась. И так как обращение к прошлому происходило и будет происходить постоянно, то именно это и является гарантией того, что ни одна Мысль, посеянная и затерянная в пространстве когда-то, никогда не растворится в нем окончательно: она будет всегда, как говорят сами люди, «носиться и витать в пространстве» над теми, кто ее однажды породил – над мыслящими существами.