Мастер

За окнами только и слышно: «Советы!...

Заводы – рабочим!... Земля – для крестьян!» -

За окнами время стирает приметы

Былого России и множества стран.

Стреляют повсюду: друг – в друга, брат – в брата

За преданность делу «великих» идей,

Верховнее стало сословье Солдатов

Над родом господ, благородных людей.

На улице шумно. Идейное бремя –

Опасно сгибало истории ось.

Мы дома сидели, а смутное время

Вдоль окон грядущим потоком неслось.

Я – малый обычный. Героя такого

Подобных два слова вмещают всего.

Он – Мастер великий: другие два слова,

В которых – и все, и почти ничего.

У Мастера были волнистые кудри,

До мозга костей проникающий взгляд,

Шутил он не часто, но тонко и мудро,

За что меж друзей величался Сократ.

Был неприхотлив он к одежде и быту,

Чуть-чуть старомоден и в чем-то смешон,

А прежде его окружавшую свиту

Из женщин прекрасных не жалован он.

И это не столько чудачеством было,

Как частью большой непорочной души:

В груди его – в сердце вонзенное шило –

Любовь безответно рыдала в тиши.

Он был из породы отмеченных Богом,

Вперед подвигавших научный прогресс.

Не часто внимавший всем критикам строгим

Он часто и дерзко на жала их лез.

Такие, пожалуй, нужнее потомкам:

Поштучно их сеют на подвиг века.

А там, где былое дымится в обломках,

Важней всего преданность зодчих клинка.

Где наспех над сводом законов природы

Поставлен придуманный кем-то декрет,

Там нету для творчества полной свободы,

И спроса на гениев также там нет.

Как много их было, кто пренебреженье

Культурой, как ликом духовным страны,

Не вынес, однажды придя к убежденью,

Что Родине больше Умы не нужны.

Они уезжали – само достоянье!

Они замолкали, всего не сказав.

Отчизна родная, где взять оправданья:

Бутоны твои – цвет заморских держав!

Но Мастер был вовсе иного покроя:

Вне дома – постели ему не стели!

Бежавшие звали его за собою,

Но он жить не смог бы вне отчей земли.

И он, потерявший достаток и званья,

Уверенность в будущем даже на день,

Остался меж тех, чьим считалось призваньем

Весь мир разместить под марксистскую тень.

Нет, шумной политикой он не занялся,

И красному флагу слугою не стал:

В холодной квартире он Делу предался –

Плоды свои с кем-то на хлебцы менял.

За окнами ветер, лизавший дороги,

Трепавший пурпур площадей и речей,

Сменился покоем. Рядиться стал в тогу

Час жутких репрессий, час новых идей.

Повсюду ходили ужасные толки:

Сосед – провокатор! Профессор – агент!

Достаточно было во взгляде иголки,

Чтоб вам «под статью накопал» оппонент.

У Мастера нервно дрожали ресницы

И робко просилась наружу слеза:

Так плачут горящие книги, страницы,

Под острым ножом молодая лоза.

К нему приносили печальные вести,

В мешки под глазами ссыпали тотчас:

Редело количество ратников чести,

Густело число опороченных масс.

И так же, как прежде, никто не справлялся

О тех, кто способен взлететь в небеса,

Едва на корабль мастерства поднимался

И ветр вдохновений ловил в паруса.

Мы рядом сидели – талант и поклонник,

Живила нас вера в прозренье страны:

Так днем оживляют цветы подоконник,

А небо ночное – палитра луны.

Мы время вдыхали – оно отягчалось:

На пике событий возрос ком войны.

Фашистская клика пятном расползалась

От Рейна к просторам великой страны.

Железные танки ландшафт наполняли

Уродством бездушным кровавых боев,

Народную чашу судьбы все алкали,

А в ней – только горе до самых краев.

За окнами слышно: «Мужайтесь, Солдаты! –

В смертельной опасности Родина-мать!»,

И стало уменье стрелять с автомата

Превыше библейского «не убивать».

Ценились бойцовские качества всеми,

Чуждались желанья над «вечным» корпеть,

Смешила всех братия странной богемы,

Когда приходилось с ней дело иметь:

«Бежать – неуклюжи, шагают – не в ногу,

Стреляют неточно по целям живым…

Похоже, кто создан для службы лишь Богу,

И вправду служить уж не может другим».

Над Мастером Гении Дела скучали,

И руки просились, как крылья, в полет.

«Не время! – повсюду ему отвечали –

Врага одолеем – ваш будет черед!».

За окнами буря войны утихала,

И радость Победы в дом каждый вошла,

Оружие стыло, страна ликовала,

И не было павшим героям числа.

Рабочими вновь становились солдаты,

Корою мозолей гордилась рука,

Сменяли умельцы кирки и лопаты

Вчерашних умельцев ружья и штыка.

Лишь только для Мастера не было места

Во всей бесконечности творческих мест –

Противнику всех указующих жестов,

Какими грешит власть имеющий перст.

Гиганту не просто под крышей вместиться,

Когда этой крышей прихлопнута клеть:

Ремесленник всюду способен дымиться,

Но Мастеру трудно везде пламенеть.

И он в бесконечной и тяжкой печали

Смотрел на часы – будто замерли те:

Хоть стрелки бежали, но время стояло,

Как будто застряло оно в пустоте.

А в звуках событий за окнами снова

Случился какой-то иной перелом:

Сменяли портреты – тех, кто был оплеван,

На тех, кто оплеванным будет потом.

Бравурные речи трещали повсюду:

«До светлого Завтра остались деньки!»,

Поддаться хотелось слащавому зуду –

Побегать с Америкой вперегонки.

Но вскоре и это утихло. На смену

Настала пора безразличных людей.

К примеру, вдруг скажут: «Доценты – на сено!»,

Доценты вливаются в ряд косарей.

Копать? – Все копают. Молчать? – Все ни слова.

«Им, сверху, виднее» вошло в обиход.

С таким послушанием даже корова

Не часто свое молоко отдает.

Кого-то динамика роста не славит?

Не очень крутая? Там-сям перекос?

Две цифры изменят, одну переставят,

Глядишь – и до ордена кто-то дорос.

И в этой тотальности фарса с обманом

Спокойно жил тот, кто смиренье алкал,

Но Мастер…в душевном огне непрестанном

Он бился, метался, пылал и страдал.

Посредственным проще – душа их наседка,

Которая вряд ли куда полетит,

Душа просветленная в теле, как в клетке –

Такая телесности не принадлежит.

Порою сживался с каким-то он делом

На полуохоте и полупарах,

На большее мог он в напоре умелом,

Но Неоживленное ныло в висках.

Метались все в поисках денежной славы,

Награды пленяли и разум и взгляд,

Лишь Мастер болезни любимой державы

Пытался лечить – яркий луч листопад.

Когда от попыток не ждут результата,

Отчаянье вскоре стирает их пыл,

Желание Мастера в службе собрату –

Коротким дождем над пустынею был.

Мы мной принесенную водку разлили

По стопкам и пили – одну за другой.

С едою у Мастера трудности были,

Поэтому водку мы пили с водой.

А где-то за окнами с цепи спускали

Могучего, злобного пса – капитал:

Кто был небогатым, те нищими стали

Кто алчным и жадным – Христа вновь распял.

На улице буря дозволов и права

Ломала привычки, характер идей.

Недавнего прошлого твердую лаву

Крошили побеги оживших корней.

Страна пробуждалась гармонией слова

И мысли критичной на ясном челе,

Проснулась и гордость за перлы былого,

Раскиданных в царском дыму и золе.

Воспрянула духом поникшая вера,

И церкви, былою ожив теснотой,

Молебнами славили новую эру,

Взмахнувшей крылом над великой страной.

Но вместе с началом зари пробужденья

Народных живительных сил, добрых дел,

В рост полный поднялся и дух разрушенья

И злобно на поросль добра посмотрел.

Язык наполнялся английским звучаньем,

Заимствуя в лексику множество слов,

Заимствуя с Запада их процветанье,

В отечестве шло разрушенье основ.

Основы трещали под гнетом свободы,

Тонули в наплыве товаров и лиц –

Всего, чем преполнены бизнеса воды,

Когда открываются шлюзы границ.

И Мастер заплакал слезами потери,

Две струйки – отчаянья горькая кровь,

Дрожал он и плакал над стынущей верой,

Что можно дождаться весны Мастеров.

Он плакал, а я, уж седой подмастерье,

Смотрел на часы – сон меня уж морил…

Да, я был продавшим и крылья и перья,

Он – Ангел с могучим размахом двух крыл.