К 90-летию со дня рождения Василя БЫКОВА

 

Вадим ЖУРАВЛЕВ

 

«ЧЕМ БОЛЬШЕ ИМЯ ЗНАМЕНИТО,

ТЕМ НЕРАЗГАДАННЕЙ ОНО…»

 

Книга третья

 

Вынужденная справка

Эта книга могла быть издана накануне 90-летия со дня рождения Быкова. Не торгуясь о цене  верстки книги, ее полиграфического исполнения, автор принял все условия Издательства, но – увы. Издателю-печатнику мало оказалось месяца для завершения верстки книги, а до печати дело так и не дошло… Чтобы успеть к Быковскому юбилею, в мир и послан электронный пилигрим «Чем больше имя знаменито…».

Нет худа без добра.

Работа над книгой продолжается. Идут беседы с теми, кто знал, видел, слышал, общался с Быковым, находился под влиянием его творчества, общественной деятельности. Автор будет признателен своим критикам– гродненцам, которые познакомятся с электронной версией жизнеописанияВасиля Быкова и, может быть, расскажут ему о своем видении нашего знаменитого земляка...

Спасибо за внимание и соавторство.

Книга о Быкове, дополненная и отредактированная, будет напечатана, как и Третья тетрадь «Записок лежебоки». Это вопрос времени.

До свидания.

                       Вадим Журавлев.

                               5 июня 2014 г.

 

 

Посвящается памяти матери –

Любови Яковлевне Журавлевой (Беляевой)

и в дар внуку – Андрюсу Буткусу

 

 

«СМЕНЯЙТЕСЬ, ВРЕМЕНА,

КАТИТЕСЬ В ВЕЧНОСТЬ, ГОДЫ…»

 

ОТ АВТОРА

 

Говорят, Бог троицу любит; и вот…

Три книги «Чем больше имя знаменито…».

В трех книгах – тридцать одно жизнеописание.

Тридцать судеб – в двух книгах, и одна – в третьей…

Если годы, прожитые моими героями, свить в одну ленту, то окажется, что мой ГЕРОЙ родился задолго до рождества Христова. Здесь искусственное сцепление времен и судеб, но не мистическое. Вместе с героями моих книг – профессорами трех университетов, литераторами, историками, краеведами г. Гродно – я прожил два тысячелетия, а постарел на восемь лет... Мудрее на двадцать веков не стал, ничего выдающегося не сделал, и всё же, и всё же – запечатлел ИМЕНА.

 

Что в имени тебе моем?

Оно умрет, как шум печальный

Волны, плеснувшей в берег дальный,

Как звук ночной в лесу глухом.

                                             (Пушкин)

 

Эхо остаётся…

Тридцать одно имя-эхо.

И еще – ИМЯ моей матушки.

И еще – ИМЯ моего внука.

И еще – ИМЯ автора…

Мое имя тридцать лет мелькало в разных газетах, но всё написанное тут же сметалось, как перхоть, и мало чем запомнилось. С бегством из редакций жизнь не оборвалась, она требовала  наполнения; я же, лежебока, ничего, кроме газеты, делать не мог, и потому читал да сочинял очерки под рубрикой «Имя в энциклопедии (в книге)».

Когда вторая книга стала фактом, а смерть пошла на новую уступку жизни, я снова взялся за перо, на этот раз за жизнеописание первого ректора ГГМИ (ГГМУ), и в ход пошли два других очерка, но… баста! Я не помню, с чего это началось, но причиной мятежа была монотонная парадность моих повествований, где плохо звучала правда о человеке и так же «парадно» говорилось      

 

О том, что мы умрем. О том, что мы живем.

О том, как страшно все. И как неповторимо.

                                               (Георгий Адамович)

 

И тогда пришло желание написать книгу, составленную не из десяти-двадцати биографий, а книгу-жизнеописание одного человека – Василя Быкова. При этом я не изменил своей рубрике, что имело для меня особую важность. И не соскочил с уютной колодки: жанр и «философский» зачин, и Млечный путь поэзии разных эпох и народов – всё мне здесь знакомо на ощупь, всё обжито, освоено, а на другое – лучшее – не дано ни дара, ни благословения...

Эта книга – моя попытка извиниться за «бесцельно прожитые годы», за мой «позор» – ни ради чего – в журналистике. В этой книге – мой Быков; в жизни он был не таким. Быков и сам себя не раскрыл ни в беллетристике, ни в книге воспоминаний «Доўгая дарога дадому». И его «друзья» знают о нем не больше моего: у каждого из них свой Быков. Они говорят, пишут скорее не о Быкове: говоря о нем, они больше открывают себя.

Так и мой роман – это мой мир и мое восприятие Быкова, его жизни, творчества.

А в себе самом разобрался? 

 

Как дымный столп светлеет в вышине!

Как тень внизу скользит неуловима!..

«Вот наша жизнь, – промолвила ты мне, –

Не светлый дым, блестящий при луне,

А эта тень, бегущая от дыма…»

                                                (Федор Тютчев)

 

Когда я работал над третьей книгой «Чем больше имя знаменито…»,  думалось, что в нее войдет Третья тетрадь «Записок лежебоки». Вышло иначе: вместо новой сложилась Тетрадь общая; и теперь в ней собрано то, что не вошло в две книги, и то, что писалось позже них, а также лучшее из двух Тетрадей, опубликованных в 2009, в 2011 гг.

Моя жизнь – дым, а Общая тетрадь «Записок лежебоки» – тень, бегущая от дыма. Она – для Андрюса, внука. А что – для мамы? Мои книжки моей матери не нужны. А что нужно? Наше слияние в одну метафизическую тень?

Моя родина – материнское лоно.

Пора возвращаться на родину? 

 

 

«ДУБ СТОЯЛ НА ВЫСОКОЙ КРУЧЕ,

ОРЕЛ СИДЕЛ НА ВЕРШИНЕ ДУБА…»

Имя в энциклопедии (в книге):

писатель Василь БЫКОВ

 

«Желая рассказать историю чьей-либо жизни, мы описываем ее события, – читаем в романе Ромена Роллана «Лето». – Мы думаем, что это и есть жизнь. Но это только ее оболочка. Жизнь – это то, что происходит внутри нас».

Завершая работу над третьей книгой под рубрикой «Имя в энциклопедии (в книге)», злюсь в сомнениях: герой моего повествования остается едва ли не миражем, не выдумкой и после двух с половиной лет поиска и осмысления добытых фактов, связанных с жизнью человека, с кем несколько лет жил в одном городе – в городе Гродно.

Сегодня, как и прежде, я с иронией отношусь к максиме Артура Шопенгауэра, выраженной в  его трактате «Смерть и ее отношение к неразрешимости нашего бытия»: «Постучитесь в гробы и спросите у мертвецов, не хотят ли они воскреснуть, – и они отрицательно покачают головами».

Я же воскрешаюЛазаря, хотя крепко сомневаюсь, что Лазарь, будь он действительно жив, не усомнился бы в подлинности человека и судьбы, показанной в этой книге… Но я старался дать правду, а если где-то худом стала, то не от злого умысла. Эта книга делалась без корыстных  побуждений – не гонорара ради, она вышла из сердца и кошелька автора.

Тридцать первое curriculumvitae (жизнеописание) под рубрикой «Имя в энциклопедии (в книге)» посвящается Василию Владимировичу Быкову с робкой попыткой обозреть всю его жизнь и всё его творчество, с акцентом наГродненскомпериоде.

 

Гуразадо Аппрао:

«Не делай из камня божества…

Так и сам превратишься в камень»

 

Когда ты погружен в судьбы и творчество Пушкина, Толстого, Достоевского, тебе трудно преодолеть их притяжение и выйти на спираль иного века, иной судьбы, иного творчества –  спираль Василя Быкова. Но у тебя есть идея, есть цель, и они волнуют тебя, прельщают – значит, надо идти…

 

Чем, кроме тени, жизнь свою докажешь?

                                                (Джид Хайдар)

 

Пусть этой тенью будет моя книга о Василе Быкове.

Но сначала был поиск – неделя за неделей, месяц за месяцем, год за годом...

И вот уже прочитаны полторы тысячи страниц документов книги Сергея Шапрана «Васiль Быкаў. Гiсторыя жыцця»… И законспектированы книги литературных критиков: Лазарева,  Бурана, Бугаёва, Дедкова, Шагалова, Афанасьева… И прочитаны три повести Быкова в придачу к тем, что читались в 70-е годы века умершего.

Теперь ты взволнован, но чего-то не хватает…

И только после «Знака бяды» Быкова я укрепился в мысли, что это хорошо – перечитывать и заново осмысливать Пушкина, Достоевского, Льва Толстого, но ведь и мысли, эстетика, этика, философия, жизненный путь Быкова стоят изучения.

Над повестью «Знак бяды» плакал: так потрясли меня трагические судьбы, образы Петрока, Степаниды Богатько, пастушка Янки, их палачей, так взволновала эпическая и – в нескольких эпизодах – поэтическая проза Быкова, что невольно думал: 

 

    …не погибнет в веках талантом добытое имя:

Слава таланта и блеск вечным бессмертьем горят.

                                                          (Секст Проперций)

 

И я пошел дальше. И тогда новые тысячи страниц Быковской прозы вошли в мое сознание, растворились в крови… И новые критики, новые документы, статьи, эссе, интервью заполнили кладовые моей памяти, легли в общие тетради и ежедневники выписками из сочинений разных авторов… И были беседы. Десятки бесед с теми, кто, живя в Гродно, видел, слышал, общался с Быковым, кто жил и работал рядом с писателем, делал газету, ловил рыбу, пил водку, нёс ему свои стихи…  Я встречался и беседовал с сыновьями Быкова: с Василием Васильевичем – в Гродно, с Сергеем Васильевичем – в Минске.

Работая над книгой, беседовал с гродненскими журналистами, писателями, критиками, художниками, артистами. Встречался с доцентами, профессорами, работниками музеев, архивов, библиотек. Шел к ветеранам Великой Отечественной войны, к «афганцам».

Наконец запутался, растерялся, распылился, погнался за чем-то неуловимым…

 

Как трудно отделить зерно от плевел,

Уже при жизни судят нас неверно.

Со временем растет разброд в сужденьях,

И образ искажается безмерно.

                (Ван Аньши

                «Читаю историческое сочинение»)

 

В моих первых двух книгах «Чем больше имя знаменито…» образы профессоров трех гродненских университетов, как и краеведов, литераторов, искажены: я сознательно писал парадные очерки...

Так о Василе Быкове, писателе-правдолюбце, сочинять нельзя. А как – нужно? Нужно писать правдиво. А что значит – правдиво, если всякая мысль субъективна? Тупик… И тогда я решил: в моей повести правда– то, что сказано о Быкове моими «экспертами», т.е. теми, кто знал и   общался с Быковым. Я не исказил их факты, глаголы, мысли, и здесь – правдив и честен.

Они, мои «эксперты», да и я сам – после Быкова –герои моего повествования.

Василь Быков в коротком предисловии к воспоминаниям “Доўгая дарога дадому” писал: “Перш за ўсё хачу папярэдзiць чытача, што гэтая кнiга – твор вельмiiнтымны, суб’ектыўны, аднабаковы, якiм… цi не заўжды з’яўляецца мемуар, успамiн, сьведчаньне. Думаецца, у гэтым ягоная сiла, але адначасна i слабасьць, падстава для прэтэнзiяў i нязгоды. У сваё апраўданьне магу толькi сказаць, што ня меў намеру какого-небудзь абразiць, што-колечы скрывiць цi знарок падаць у неадыкватным сьвятле”.

И свою книгу я, автор, воспринимаю как труд очень интимный, субъективный. А еще – как руду, которой вправе воспользоваться любой краевед, филолог, любой писатель, художник для выплавки своих сочинений – изваяний в рост Василя Быкова.  

 

Заря блеснет тому, кто нам придет вослед.

                  (Арпад Тот «В аквинской корчме»)

 

Итак, Василь Быков – в Гродно. Быков – в окружении гродненцев, Быков – в глазах, в умах, в памяти гродненцев. Кто же тогда автор этой книги? Определите сами, если удосужитесь читать мой труд. Я свободен и самостоятелен там, где высказываю свое отношение к Быкову, как к личности, писателю, гражданину и т.д. Но я покорен, я – раб там, где выступаю в роли секретаря (стенографиста) своих «экспертов».

А теперь – к черту занавес! – на авансцену выходит…

 

Сталин (Джугашвили):

«И что тебе людская слава?

Ты вечность песней покорил»

 

Он вышел на сцену, сел в августейшее – с позолотой кресло, чтобы долго и праздно молчать, как двойник – портрет с тем же ликом. Публика в это время сидела в тронном зале, в его ногах. Одни назовут то кресло королевским, другие – раскаленной сковородкой. Королевским – потому, что служило драматическому театру, раскаленной сковородкой – потому, что сидевший в кресле чувствовал себя в нем скорее жертвой, чем триумфатором.

 

Были банкеты

И вечера…

Были букеты,

Было «ура!»

  (Лебедев-Кумач

         «Так было»)

 

19 июня 1974 года Быкову исполнилось пятьдесят лет. Лауреат Государственной премии, признанный в мире писатель, представленный к ордену... У кормила власти решили: будем чествовать – и в столице, и в Гродно. Сначала дифирамбы звучали в Минске, а потом и в областном центре, во Дворце текстильщиков. В Гродно это было 17 июня.

Открывал официальное «мероприятие» Александр Богуш – шеф здешних журналистов, редактор «Гродненской правды». О жизни, творчестве Василя Быкова рассказал заведующий кафедрой белорусской литературы С. В. Климанский. Валентин Блакит назвал докладчиком Алеся Адамовича, чем и согрешил против истины…

«С приветствием на вечере выступили секретарь обкома КПБ Е. Е. Емельянова, секретарь горкома партии А. Д. Зобнинская, начальник областного управления культуры А. С. Лысков, драматург А.Е. Макаенок, писатель Карпюк, директор областного драматического театра В.С. Куруто, […] председатель областного отделения Союза художников БССР И.В. Пушков и другие».

Речи, приветственные адреса – от города и деревни.

Поздравляли, хвалили, пророчили...

 

Богатства, слава и чины, не буду спорить, всем нужны.

                                                                              (Хусравани)

 

Сегодня уместно вспомнить то, что сорок лет назад вышло из-под пера, а потом и сказано   Алексеем Карпюком: “Ты – яркая ўспышка на шляху развіцця нацыянальнай культуры і Табе, упартаму Зубру Гродзеншчыны, які піша шчыра, хвалююча, агалёнымі жыламі, – усенародная чэсть і пашана! У дзень Твайго паўвекавога юбілею мы ўсе, тут сабраныя, перадаем вялікі дзякуй тым настаўнікам, што Цябе калісьці вучылі!

Нізкі паклон тваім бацькам[…]

Удзячнасць і прызнанне передаем Твайму вернаму другу – жонцы, харошай і добрай Надзі, якая чвэрць стагодзя дзеліць з Табой радасьці і нягоды […]”.

«Гродненская правда» отразила торжество. Но… Если накануне фейерверка газета отвела юбиляру целую страницу, то теперь ей хватило двух дюжин строк, набранных полужирным шрифтом для первой страницы, правда, без фото. А что показывать: каменное лицо Быкова? Или – крупным планом – первого секретаря обкома партии Клецкова, в единой упряжке с председателем облисполкома Фомичевым? Или это – «большая политика»?

Обычное – казенное, партийное, советское «мероприятие». А то, что творилось в умах и сердцах писателя Карпюка, Дануты Бичель, прочитавшей залу стихотворение, посвященное юбиляру и, увы, не сохранившееся, не поддается описанию. Время беспощадно…

 

Всё-то уносят года, – и память.

                 (Вергилий «Буколики»)

 

Но есть архивы, и в каких-то комодах, шуфлядках, папках хранятся сценарий того вечера, тексты речей и приветственные адреса, фотографии, еще не опубликованные. Скуку наводят подобные документы, но под пером хорошего краеведа, историка, литератора и они могут заиграть красками. Надо бы поднять…

Память о Быкове того заслуживает.

Уже в этом веке Александр Богуш в беседе со мной предельно лаконично отозвался о том событии:

– Поговорили, паляпалі руками и разошлись. 

А как всё это перенес сам Быков?

– По-моему, всё это ему было противно, – сказала в беседе со мной Данута Бичель. – Мне казалось, что никого в зале он и не замечает. Если бы не Карпюк, так Быков и нас не заметил бы… А Карпюк и сам выступил, и меня вызвал; и тогда я прочитала свое стихотворение, посвященное Быкову.

Права Данута Бичель: «всё это ему было противно».

 

                                      ... мир, увы, таков:

в нем тьма глухих, но больше в нем незрячих.

Издревле состоит он из горячих

аплодисментов и холодных слов.

                       (Бальдомеро Фернандо Морено)

 

Завершилось «мероприятие» фильмом «Альпийская баллада». Для публики. А то, что происходило после торжества в квартире Быковых на улице Свердлова, не назвовешь  банкетом: все было по-домашнему, в узком круге.

– Пригласили Емельянову с мужем, и был незнакомый мужчина, – вспоминает Елена Яковлевна Чекина, жена друга Быкова. – Мы с Надей во Дворце текстильщиков не были: готовили к столу…

Был на той вечеринке редактор «Гродненской правды» Богуш («незнакомый мужчина»?). Александр Владимирович не расщедрился рассказать мне о Быкове, ограничился пафосным глаголом:

– Мне посчастливилось долгие годы работать вместе с Быковым, – вспоминает Александр Владимирович. – О нем много сказано, и он много сказал – в своих произведениях, письмах, воспоминаниях, на встречах…  Это человек своей судьбы, неповторимой и не похожей ни на какую другую. Художник, в произведениях которого кладезь мудрости, чувств, переживаний. Его судьба не баловала, поднимала на вершину мудрости и бросала вниз, а он выбирался и снова карабкался на свою Джомолунгму, оставаясь всегда Человеком.

 

Смотри, мой друг: негодница Судьба –

                   на грубого горшечника похожа –

Схватила, мнет мою живую душу,

                   как будто глины безответный ком,

И, на горячий круг ее швырнув –

                   на колесо тревог и злоключений,

Бьет, беспощадно кружит этот круг, –

                  что с нами сделает Судьба, кто знает?

                                    (Бхартрихари «Шакататраям»)

 

Удастся ли мне показать и объяснить жизнь Быкова в своей книге? Сомневаюсь, но, как говорится, взялся за гуж, не кажи, что не дюж; и – глаза боятся, руки делают. Вперед, моя история!

Давным-давно Василь Быков, живя в Гродно, выступил в роли двойной ипостаси – графика и предсказателя. То была шутка фаталиста, рисунок, который долго хранился у поэтессы Дануты Бичель. На том рисунке изображен человек, бегущий к пьедесталу, а на памятнике написано: «Васіль Быкаў», ниже: «1924 – 1985».

Чем не комитрагедия?

Кто из поэтов в тайных помыслах своих не восклицал:

 

                 О если б на главной площади града

Я бы стал во весь рост, свиток сжимая в руках.

                                                                 (Посидипп)

 

В VII веке до н. э. устами другого эллина пропето:

 

Смерть… придет тогда, когда Мойры прийти ей назначат.

                                                                                          (Каллин)

 

Быков, как мы видим, в роли Кассандры или Сивиллы, предсказательниц судеб и сроков земных, допустил ошибочку, и крупную: отмерил себе жизни гораздо меньше, чем Мойры назначили. Памятник же, рукотворный, – пророчество с намеком: бег к пьедесталу не завершится, пока…

– Быков – наш герой и гордость нации, – сказал в беседе со мной директор музея истории Великой Отечественной войны Николай Скобелев, офицер, гродненец: он два года служил в нашем городе, на Фолюше. Николай Витальевич говорил уверенно, словно с приказом ознакомился: – Будет и памятник Быкову, и улицу его именем назовут. 

В кабинете Скобелева, директора главного музея войны Беларуси, я увидел (мне показалось, едва ли не в полный рост) генералиссимуса Сталина, с бокалом в руке, – так велика картина. И в той же раме – маршал Жуков, высшие партийные, государственные чины и достойное Сталина и Жукова окружение. Тост за Победу…

Джугашвили писал стихи, Быков – прозу.

Памятники Сталину свергли, Быкову – еще не отлили...

 

Стратон:

«Очень мало друзей,

верных, осталось тебе»

 

Несколько лет назад я расторг брак с журналистикой, и еще больше отгородился от жизни книгами. Беседы с глазу на глаз еще приносят удовлетворение, но вязнуть в людской квашне  уже отказываюсь. Но как не пойти на представление книги «Васiль Быкаў. Гарадзенскi архiў»?! Сначала оглох в толпе, разозлился на себя, хотел уйти; потом, увидев профессоров Лепешева, Петкевича, поэтессу Дануту Бичель, краеведа Гостева, артиста Шалкевича, вожака здешней  суполкi БНФ Сергея Мальчика, знакомых журналистов, работающих на СМИ зарубежья, быстро вошел в колею заинтересованного созерцателя. Когда же в набитый битком зал заглянул Василий Быков, младший сын Василя Быкова, ожил; там, на Буденова, мы и договорились о сотрудничестве.

 

…прошедшее – это ведерко с золою.

                                    (Карл Сэндберг)

 

Чаще от человека и золы не остается, зато в ином ведерке, помимо золы, залегают живые документы. О них люди не знают, пока волей случая, с одной стороны, и одержимостью поиска – с другой, эти документы не выходят в свет. Таким документом стал домашний – гродненский архив Василя Быкова, его сохранил сын писателя Василий Васильевич Быков. И когда Сергей Шапран – литератор, публицист – «нащупал» архив писателя, братья Быковы – Василий и Сергей – передали следопыту чемодан рукописей и машинописных текстов…   

На презентации книги «Васiль Быкаў. Гарадзенскi архiў», слушая ее составителя Сергея Шапрана, я подумал: как это филологи, историки, литераторы, музейные работники Гродно проворонили Быковский архив?! Казалось бы, кому, как не им (особенно ГрГУ), должна была достаться пальма первенства в открытии, изучении, включении в читательский и научный оборот документов, имеющих несомненную ценность?! А может, они обращались к сыну Быкова, но тот не доверился им?

– Нет, не обращались, – сказал Василий Васильевич.

– Тогда почему – Шапран?

– Это инициатива Шапрана. Он сам вышел на меня...

 

Сто тысяч «как?», «зачем?» и «почему?»…

Как жил ты, современник мой прекрасный?

Был мучеником или был ты счастлив

и как служил народу своему?

                    (Хута Берулава «Я – летописец»)

 

На эти и другие вопросы я месяцами искал ответы или, скорее, факты для своих раздумий и умозаключений. Однако по первой тропе своего поиска я шел с фолиантом документов в двух томах С. Шапрана «Васiль Быкаў. Гiсторыя жыцця». Об этом труде Рыгор Барадулiн сказал в духе оды: «Можна сьмела назваць подзьвiгам працу Сяргея Шапрана… Гэта кнiга [«Васiль Быкаў. Гiсторыя жыцця»] фактычна – энцыклапедыя творчасьцi Васiля Быкава».

А весной 2012 года вышла в свет новая книга, составленная Сергеем Шапраном, – «Васiль Быкаў. Гарадзенскi архiў». 24 марта уже на презентации книги «Васiль Быкаў. Гарадзенскi архiў» Генадзь Бураўкiн прочитал – цiха i сумна – стихи, написанные на второй день после смерти Быкова. Вот они – последние строфы молитвенного «Даруй!», обращенного к  гродненской публике:

 

Даруй!

За наш нялiтаслiвы час,

За цiхае кананне роднай мовы,

За ўдзячнасцi запозненыя словы

I ласкi зэканомлены запас…

 

Тужлiвымi пакутлiвымi снамi

Ты будзешь вечна мроiцца сынам.

Я ведаю –

 

Ты ўсё даруеш нам…

Але цi можам дараваць мы самi?..

 

Можем, Поэт, еще как можем! Или ты не знаешь, что на филологическом, историческом факультетах ГрГУ им. Я. Купалы за четверть века не защищена ни одна диссертация, связанная с творчеством Василя Быкова? И ни одна книга не написана – ни филологами, ни историками, ни философами, словно и не жил писатель в нашем городе четверть века, словно и не переведены его произведения на пятьдесят языков мира…

Что – Гродно?! А разве Минску есть чем похвастаться?

Почему нет ни диссертаций, ни книг? А то, что есть, – более чем скромно.

Ответ найдешь в рассказе Быкова «Бедныя людзi», в одной связке со сказкой Салтыкова-Щедрина «Премудрый пескарь». Профессор Спарыш в рассказе Быкова – чем не премудрый пескарь гродненкого университетского разлива? Столичного – тоже… Живет, дрожа с глубокой думой на челе, и умрет – дрожа, интеллигентно…

 

Вялікія спады, узлёты малыя…

             (Уладзіслав Сыракомля)

 

Строки этой главы писались быстро, под впечатлением 24 марта 2012 года. А в следующей – обозрение того, что читалось мной с целью увидеть творчество Быкова на фоне белорусской литературы ХХ века, и не только белорусской, а в немалой степени и советской. На это ушло так много времени (месяцы), что, хотя и не обеднел – напротив, обогатился! – но время «то» могло бы послужить поиску фактов о жизни Быкова в Гродно. Труда я не боялся и работал много, что называется «без выходных», но ведь и без плана, сумбурно, следуя капризу и настроению читателя, но не внутреннему голосу: «работаешь нерационально! делай стратегию! подумай о тактике!». Не прислушался...

 

Валерий Брюсов:

«Полюбил я мглу противоречий

и жадно стал искать сплетений роковых»

 

Беллетристику Быкова я читал изо дня в день, неделю за неделей, и – из принципиальных соображений – только на белорусском языке, прежде всего по собраниям сочинений в шести-,  четырнадцати томах. А если и читал на русском, то лишь ранние пробы, опубликованные на  страницах «Гродненской правды», в других периодических изданиях и книгах. Теперь проза Быкова знакома мне на 99,9 процента, но понимать буквально 99,9 не следует; главное – прочитал, а не прочитал лишь то, о существовании чего не подозревал…

(Позже стал и перечитывать повести Быкова, но уже не на белорусском, а на русском языке. Скажу откровенно: делалось это не от духовной, не от эстетической потребности, а из «надо овладеть»!).

В чем-то, может, и разобрался.

Но при этом ни за что не скажу, что всё прочитанное мной осмыслено до дна и обобщено настолько, чтобы не сомневаться. Напротив, чем больше знаешь, тем меньше уверенности в том, что ты правильно выразил собственную мысль, и тебя поймут так, как тебе хочется в минуту серьезных раздумий.

 

Как скудоумен всякий силлогизм,

Который пригнетает наши крылья!

        (Данте «Божественная комедия»)

 

Читая книги, статьи о жизни и творчестве Василя Быкова и параллельно – всё, что написано Быковым, «Гомером войны», я стал регулярно читать книги о войне, отдавая предпочтение тем  авторам и тем книгам, которые названы Быковым в его статьях, интервью, воспоминаниях. И если Быков хорошо отзывался о романе Фадеева «Разгром», то и я брался за «Разгром», как – по той же причине – за «Дрыгву» Якуба Колоса. И если Быков упоминал Эрнеста Хемингуэя, Ремарка, Олдингтона, Генриха Бёлля, то и я читал (или перечитывал) роман «По ком звонит колокол» Хемингуэя или «Смерть героя» – Олдингтона… Или «На Западном фронте без перемен» – Ремарка, или «Где ты был, Адам?» Генриха Бёлля, или романы Барбюса – «Ясность», «Огонь»... 

 

Топчусь возле полок, у книжной

Негромкой державы моей.

На полках – от верхней до нижней –

Томам все тесней и тесней.

          (Щипачев «У книжных полок»)

 

За свою жизнь я прочитал несколько тысяч книг. У меня свой круг чтения, свои философские, этические, эстетические, прочие предпочтения. Но есть одна особенность: и в отроческие лета  меня почему-то не влекло к чтению книг о шпионах, войне, но радовали Майн Рид, Марк Твен, Купер, Дефо, Стивенсон, Жюль Верн, Джек Лондон… Правда, были исключения. Например, книга Бориса Полевого «Повесть о настоящем человеке», подаренная отцом ко дню моего рождения. Повесть «о войне» произвела на меня, отрока, огромное впечатление, зато толстый роман «Гангутцы» (не помню автора) не дочитал, хотя и подарок отца. 

Как студент исторического факультета я имел в зачетной книжке «отлично» по философии, политической экономии, античной истории, научному коммунизму, по истории КПСС, истории педагогики, истории декабризма, но... Попадись мне на экзамене билет с вопросом о какой  угодно войне, я имел бы «бледный вид и макаронную походку».  

Что такое война? – Это когда

 

Беда без остановки ходит кругом,

Мы пьем из кубка смерти друг за другом.

                             (Абу-ль-Аля аль-Маарри)

 

А что я видел и слышал на лекциях? Коренастая дама, похожая на мортиру, с указкой в руке гремела у карты и забрасывала аудиторию фронтами, армиями, генералами, бомбами, танками, тактикой, стратегией, орденами и тезисами о всемирно-историческом значении войны. В таких лекциях было всё, кроме «кубка смерти», и не было там ни души Каина, ни души Иуды, ни боли Авеля. Такая «война» не волновала, потому и не учил. А если и читал воспоминания маршалов Жукова, Рокоссовского, то не помню мотивы, может, потому, что три года преподавал историю.

Таким образом, к работе над книгой о Василе Быкове я пришел с плохим знанием как исторической, так и художественной литературы, событийно связанной с двумя мировыми войнами, с судьбами людскими трагических эпох. Но было знание той литературы, которую принято называть мировой классической. И было широкое (не рискну утверждать – глубокое) знание истории философии…

 

Как ни наметан глаз, порою невозможно

Суть важных дел прозреть за видимостью ложной.

                                                       (Корнель «Ираклий»)

 

О Быкове много написано хвалебного, высокого – и по достоинству, и по соображениям конъюнктуры, из личной выгоды. И делалось это не только умными людьми, но и глупыми; и теми, кто хорошо знал творчество Быкова, и теми, кто его книг не держал в руках... О Быкове писали: гений, каких нет в белорусской литературе, апостол правды и т.д. И были хулители, столь же восторженные.

Дифирамбы, как и дружеские шаржи, хороши в кругу гусаров-сотрапезников. Мне же, работающему над книгой о Быкове, захотелось увидеть его творчество на фоне белорусской литературы, особенно ХХ века. А крепло такое желание по мере чтения книг о войне, опять-таки подсказанных моим героем. Как-то Быков пострадал за одно лишь упоминание Виктора Некрасова, и я взялся за повесть «В окопах Сталинграда». Василь Быков говорил: «Все мы вышли из «Батальонов» Бондарева», и я стал читать Бондарева, потом Бакланова, Бека,  Богомолова, Смирнова, Симонова, Васильева, Iвана Навуменка, Алеся Адамовiча...

И вот – опять-таки по мобилизации Быкова – я побывал «На iмперыалiстычнай вайне» Максiма Гарэцкага, первой мировой. Взял и новые сочинения Горецкого – и открыл для себя хорошего писателя. С белорусской литературой меня знакомила школа (?), но к ней я не тянулся – уже потому, что не знал мовы… И только в конце 2011 – в начале 2012 года я преднамеренно изменил своим кумирам – стал читать преимущественно белорусское, изо дня в день…  

 

Ты все читал, почти что спятя,

Ты за томами брал тома...

                    (Евгений Винокуров)

 

Пусть это и преувеличение, но за два года прочитано много, и сегодня, например, только о творчестве Кузьмы Чорнага могу судить по четырем его романам, повести «Лявон Бушмар», рассказам. И радовал меня Змiтрок Бядуля, много открыл Цiшка Гартны, и волновал Янка Брыль

Шел месяц за месяцем, и одна череда писателей сменялась другой: Ядвiгiн Ш., Чарот, Галавач, Мележ, Мрый, Лынькоў, Шамякiн, Карамазаў, Пташнiкаў, Кудравец, Кандрат Крапiва, Казько, Мiкулiч, Янка Нёманскi, Баранавых, Адамчык, Кобец, Грахоўскi, Кулакоўскi, Сачанка, Алёна Васілевіч, Караткевіч, Светлана Алексиевич, Дудараў, Iван Чыгрынаў, Аляхновiч, Саланевiч, Аўрамчык, Макаёнак

Познакомился с лирой Янкi Купалы, осмелюсь думать, не хуже старшекурсника-филолога, и с творчеством Якуба Коласа в многотомной объеме. Скажете: павлин распустил хвост – и будете правы, но правда и то, что только теперь умом, сердцем припал к белорусской литературе ХХ века, и только теперь могу судить – не без робости – о месте в ней Васiля Быкава.

 

Поверхность не разрушив, не познаешь глубины…

                                                      (Азрадж «Салиха»)

 

За два года я – после долгого-предолгого перерыва – основательно взялся за советскую  литературу. Основание то же: посмотреть, как на этом фоне выглядит творчество Быкова. Прочитаны десятки новых книг, прежде мной не читанных: Залыгина, Астафьева, Леонова, Распутина, Белова, Тендрякова, Серафимовича, Шолохова, Евгения Носова, Федора Абрамова, Солженицына, Солоухина, Маркова, Федина, Гладкова, Олеся Гончара, Стаднюка, Можаева, Айтматова, Бека, Арбатова, Гроссмана, Проханова, Кондратьева, Гранина… Но, естественно, гораздо больше книг советских авторов, кроме названных, прочитаны – с младых ногтей – к концу 2011 года, когда задумал писать книгу о Быкове.

Казалось бы, скромная прибавка к тому, что прочитано прежде, десятилетиями копившее впечатления и знания о советской литературе. Но ценность той «прибавки» в том, что само чтение велось по незримой указке, нацеливавшей меня на изучение и понимание жизни и творчества Василя Быкова. В одном случае Быков еще выше вырастал в моих глазах как художник, в другом – снижался и даже падал, но в итоге занял своеместо в пантеоне выдающихся писателей Страны, Которой Уже Нет.

 

Державы нет,

Рассыпалась держава,

Осталась от державы только слава

Да гром побед.

                        (Андрей Скоринкин

                           «Крушение империи»)

 

Осталась и великая советская литература, а нынешняя? – болтается где-то ниже пояса, не способная к оплодотворению…

В моей работе немало противоречий. Одни – потому, что я все еще сомневаюсь в правоте. Другие – потому что, желая выразить мысль, прибегаю к гиперболе, не всегда удачно. Третьи – потому что, стремясь уйти от штампа и казенного слова, которым богато мое журналистское прошлое, испытываю себя не в качестве газетчика, а в чем-то, как мне кажется, более художественном и основательном.

Важно сказать и о другом – принципиальном, что сильно влияет на эту книгу, что отдаляет меня от тех, кто моментально «перекрасился», чтобы приспособиться к крутой перемене строя мыслей и дел.

Сегодня слово «марксизм» стало бранным, и не только ослы да эстрадные Петрушки, но и «мыслители» лягают его и оплевывают; меня же марксизм сделал свободным и думающим, его философию, метод познания считаю наукой. 

 

Небытие бытию непричастно,

                и небытию бытие непричастно –

Граница меж тем и другим (…)

                ясна для зрящих истину мира.

                                      (эпос «Махабхарата»)

 

Взятая мной строфа из индийского эпоса, в переводе с санскрита, написана задолго до рождества Христова. Если предложить ее на «экспертизу» ста философам, получишь сто интерпретаций. Значит, и я неправильно сделал, что взял из «Махабхараты» темное четверостишие, и вообще плохо, что так часто цитирую поэзию, но…

Стихи (цитаты) помогают мне выразить иные мысли так, как я не могу сделать то же на «человеческом» языке. Это раздражает читателя, нарушает ритм чтения, но иначе я не могу, иначе бы и книга о Быкове не писалась, иначе бы не процитировал в ней более восьмисот пятидесяти поэтов всех эпох и континентов.

 

Васiль Зуёнак:

«Нашай мовы – доля зуброва.

I зубрыны шлях нам акрэслены…»

 

«Дедуля, давай строить дом», – говорит внук, и я берусь за дело. Строительство начинается с фундамента: переворачиваю журнальный столик, ставлю на диван, и вот уже готова «коробка» дома. Крыша делается из газет, стены – из книг. На этот раз в ход идут МiхасьЛынькоў (роман-эпопея «Векапомныя днi»), Iван Навуменка (роман «Сасна пры дарозе»), Алесь Адамович  с его дилогией: «Война под крышами» и «Сыновья уходят в бой»; и пятый каравай «Збора твораў» Янкi Брыля      

Этого мало, и тогда Андрюс несет, прижимая к груди, еще две книги: четвертый том Рыгора Барадулiна и поэму Генадзя Бураўкiна «Ленiн думае пра Беларусь». В ее финале – плакатно вырубленные строки:

 

… у сiвой вышынi жураўлiнай

Аж да зор даляцеў беларус, –

Дык таму,

                 што штодня, штохвiлiны

ЛЕНIН

            ДУМАЕ

                         ПРА БЕЛАРУСЬ…

                                (Генадзь Бураўкiн)

 

Я же про Беларусь не думаю: не мой уровень авторских претензий…

Зато штодня, штохвiлiны думаю о Быкове. Штохвiлiны – это,конечно же, преувеличение, но   штодня – сущая правда, ибо каждый день (из месяца в месяц) читаю, читаю, читаю – и дома, и в читальных залах, и из этого чтения узнаю что-то новое о жизни Быкова, его творчестве. И вот уже позади беллетристика Быкова, а если что-то (из «мелочей») и упущено, то грех не в моей лени, а в незнании того факта, что эта «мелочь» существует, или не могу ее найти. Но время терпит: мне еще полтора года читать и читать, и беседовать с людьми – значит, дойду и до «мелочей»…    

В своем чтении «иду за Быковым», и если Василь Быков, говоря о творчестве МаксiмаГарецкага, упоминает книгу «На iмперыялiстычнай вайне», то и я беру эту книгу и делаю выписки: может, и пригодятся. А если Быков восхваляет поэзию Алеся Гаруна, – читаю сборник стихов Аляксандра Прушынскага и выписываю:

 

Спаткаў сягоння я сваю Нядолю…

……………………………………….

Спаткаў, пазнаў яе i вось пытаю:

– Скажы ты мне, Нядоленька мая,

Багата жыцця кнiг яшчэ я прачытаю?

Калii на якой чытанне кончу я?

                        (Алесь Гарун “Nokturno”)

 

И я не знаю, много ли жыцця кнiг яшчэ я прачытаю, – одно очевидно: вышел из привычного круга чтения;и теперь мне важно то, что читал Василь Быков. Это и заставило меня впрячься в белорусскую литературу, с ней я знаком неизмеримо хуже, чем с наследием России, СССР, Западной Европы, Древней Греции, Древнего Рима...

 

Пачнi з Гамера цi пачнi з Сакрата:

Паэтаў – безлiч, фiласофаў – цьма.

                                   (Алесь Салавей)

 

Сегодня в фондах областной научной библиотеки им. Ефима Карского я не нахожу новой строки, принадлежащей перу литераторов, философов, историков античного мира, – всё уже  прочитано, но художественная белорусская литература для меня, как читателя, – едва ли не целина... Поднять эту целину мне не по силам, и потому нацелен на программу-минимум: поскольку Василь Быков, по словам одной россиянки, гадко брызжущей слюной на всех  «комуняков», – это «Гомер войны», то мне надо познакомиться с военной темой в художественной литературе Беларуси, а уж потом – як набяжыць...

Беллетристику Василя Быкова читал исключительно – и принципиально! – на белорусском языке, но при этом довольно редко заглядывал в «Беларуска-русскi слоўнiк» (в двух томах): в этом нет прежней необходимости. В мой «зеленый» блокнот-словарь выписано больше двух тысяч белорусских слов. При чтении быковской прозы этот словарь мало чем пополнился, больше терминами крестьянского подворья, быта: абора, асець, свiран, трысцень, шула (шуло), стадола, андарак и т.д. Красиво звучат белорусские слова, и тепло, и загадочно… А моё любимое слово – зьнiчка (падающая звезда). В семи буквах, в одном слове – целый мир, и философическая трагедия, и лирическая печаль, и высокая поэзия…

 

…я сягоння на крыжы паэзii,

Бы крывёю, сыходжу славамi.

                            (Анатоль Сыс)

 

Белорусскую поэзию знаю лучше, чем белорусскую прозу. Казалось бы, плохо владеющий  белорусским разговорным языком не получит того наслаждения, который он испытывает при чтении Пушкина. Однако для меня «Новая зямля» Якуба Коласа – по тому, как звучит во мне –  это (по эпической мощи и простоте художественного сказания) пушкинская музыка мысли и чувства, которые переживаю, читая «Онегина». Читаешь Пушкина, Коласа – и не думаешь: дактиль это или хорей, ямб или амфибрахий, пеан. Читаешь – как дышишь…

И довольно «гладко» читаю прозу Быкова, но писать на мове Якуба Коласа – увы, не по Сеньке шапка… В средней школе Волковыска, где учился в баснословно далекие времена, случалось писать изложения на белорусском языке. Писал-то синими чернилами, а возвращалось «красным»: так много было правки, сделанной рукой учительницы.

Уже в те годы белорусская речь в Волковыске не звучала… 

 

Кажуць, мова мая аджывае

Век свой цiхi: ёй знiкнуць пара.

                         iмен Панчанка

                                “Родная мова”)

 

А может, потому я, маскаль, и взялся за книгу о Василе Быкове, что объективно – без вины виноватый – плохо видел зубров белорусской словесности, белорусской истории, белорусской культуры?! Родом с Украины, я в пяти-шестилетнем возрасте оказался в Волковыске. Тогда я и  не говорил, скорее балакал, даже украинцем ощущал себя. Ровесники посмеивались, и я быстро стал как все. Такой уж парадокс: на Украине – в городе Старобельске – я, скорее русский по крови, рос хохлом (это слово меня никогда не обижало), а Белоруссия перечеканила в русского…

 

Джованни де ла Каза:

«Под головою камни, а не пух.

О, эти ночи, полные мучений!»

 

Из авторского блокнота:

«Сейчас 00. 36. А где-то в 22 часа случилось страшное: исчез огромный кусок моей работы, и мне хотелось разбить компьютер. Два года труда в ничто – это действительно катастрофа... Не выдержал – побежал пить пиво. Выпил три красивых бутылки дорогого пива (более чем по 0,5 литра каждая), «успокоился», и теперь пишу. Что пишу? Не важно, пишу по инерции, чтобы голова не лопнула…

А что бы я мог сказать в итоге труда моего? Открыл ли для себя художника, мыслителя, который потряс меня или влиял на мое сознание, на поиск путей духовного, нравственного успокоения на закате жизни? Не нашел. Да и не мог здесь найти. Значит ли это, что все сделанное мной – Сизифов труд? Нет, не значит. Был смысл жить…

Был смысл жить.

Это главное, что дала мне книга о Быкове.

Была работа.

Без работы, без дела нет смысла жить.

А что дальше, коль работы нет, а жизнь по инерции длится?

Пока не знаю.

Но солнце-то всходит…

И весна…

Неправда! Пьян, потому и в конце октября – весна…

Эти строки, по часам моего компьютера, кончились 30 октября 2013 года, по времени, если точно, в 1 час 12 минут. Мысли и тем более пальцы пьяно заплетались, но писал, лепя ошибку за ошибкой. Мои пальцы не слушались меня, и я правил и правил, без всяких правил, потому что и не знаю их, а только чувствую, интуитивно… 

Привет тебе и прощай, мое вдохновение!».

 

На всех мечтах – холодная печать –

                увы, как больно, грустно умирать!

……………………………………

Немеют губы, иссыхает плоть…

               как горько не допеть, не дострадать,

Не дописать заветную тетрадь –

              увы, как больно, грустно умирать!

                        (Видади «Как грустно умирать!»)

 

«9 ноября 2013 года в 01.33 я умер. Умирал, не чувствуя физических страданий. Процесс умирания выражался в сжатии моих способностей думать. Все меньше мыслей было во мне, исчезали слова, и вот их совсем не стало, – и тогда я умер.

На этом сон мой не кончился.

Я тут же узнал, что, хотя меня считали мертвым, и я сам себя считал умершим, но меня вызвала к жизни моя матушка. Мама шла по улице и говорила: «Красивый день. Ярко светит солнышко…» Так она говорила после четырех часов моей смерти. Она подошла ко мне, и я воскрес…

И тут же проснулся. И вспомнил Декарта: «Мыслю – значит существую».

…………………………………………………………………………………….

Два эпизода, написанные мной не для книги о Быковке, я решил-таки включить в «дикую» – в незапланированную главу: там есть и стихия моего настроения, и стиль моего пера. Но главное в другом: есть повод сказать, как мне кажется, нечто важное.

То, что я пережил в конце октября, действительно могло погубить меня: в аффекте всякое случается… В ноябре я «умер», но меня воскресила мать. Живу! И все же…

 

Не надолго пить осталось из отрадной чаши жизни…

                                                                          (Анакреонт)

 

Я не знаю, сколько глотков жизни будет даровано мне на будущее, но в ближайшие дни отказываюсь от практики иметь в читательском обороте до десяти книг двух абонементов Гродненской областной библиотеки. Ежедневное чтение белорусской литературы ХХ века сыграло свою роль, и теперь на творчество Василя Быкова я смотрю глазами человека, просвещенного двухлетним каждодневным чтением белорусской прозы… О поэзии  предпочитаю не говорить, но полторы-две сотни кривичских поэтов процитирую.

 

Санаи:

«Ты, быть может, и не сделаешь ничего,

но, трудясь, не потеряешь ничего.

 

За то же время много прочитано русской беллетристики, и это делалось с определенным «умыслом». Василь Быков говорил, например, «все мы вышли из «Батальонов» Бондарева». Мне пришлось читать не только «Батальоны просят огня», но и другие произведения Юрия Бондарева, и не только военную прозу писателя, с которым Василь Быков впоследствии разошелся по мотивам политическим, но и «гражданскую» – романы «Выбор», «Игра».

Зачем это делалось? Мне казалось, что таким образом я лучше пойму Быкова.

 

                                       Равнодушно

Взирают обитатели Парнаса

На суету внизу…

                        (Патрик Каванах

                        «Интимный Парнас»)

 

Быков читал романы Бондарева, главными героями которых стали живописец Васильев и режиссер Крымов. С развернутыми быковскими оценками как «Игры», так и «Выбора» я не столкнулся, зато убедился в другом: Юрий Бондарев смог – и при этом успешно – писать о кризисах, не только связанных с войной или с ситуациями, подобными трагической чернобыльской.

Василь Быков не смог: иная закваска натуры, иная заточка пера...

Знатоки возразят: роман Быкова «Карер» и его повесть «Мёртвым не баліць» сюжетно-композиционно не только война, и не в меньшей мере, чем роман Юрия Бондарева «Выбор» с его военными драматическими эпизодами. Формально – да. И все же у Быкова мирные сцены сюжетно-событийно не столь органичны с военными: душевные переживания героев и «мораль» повести «Мёртвым не баліць» и романа «Карер» могут быть «возвращены» военному времени. С «Выбором» Бондарева этого не сделаешь…

В октябре 1913 года мной читались не только романы Бондарева, но и две книги Владимира Короткевича – это была «подсказка» профессора Адама Мальдиса. Однажды в Минске у меня был телефонный разговор с Адамом Иосифовичем: тогда я просил встречи для разговора о Быкове, и, к моей радости, получил согласие.

В тот день профессор Мальдис допоздна работал в библиотеке.

 

Радуйся, истиннаго наказателю разума,

Радуйся, тайнаго подателю ума.

                      (Франсиск Скорина

                      «Акафист пророку Иоанну»)

 

О научном, литературном, критическом творчестве Мальдиса я, когда читал газеты, лишь слыхом слыхивал, а теперь мне предстояло хоть кое-что прочитать. А когда узнал, что Адам Мальдис автор книги «Жыцце і ўзнясенне Уладзіміра Караткевіча”, я не удержался от соблазна прочитать книгу о друге Быкова, хотя в этой книге сам Быков лишь эпизод, подходящий к случаю…

Если бы не чтение «Жыцця і ўзнясення…”, то я уже вряд ли бы когда взялся за романы Короткевича «Каласы пад сярпом тваім» и «Христос приземлился в Городне». Благодаря  книге профессора Мальдиса я впервые так близко увидел чертовски интересного, мучительно оригинального, образованнейшего белоруса – шляхтича и поэта Владимира Короткевича, стихийно влиявшего на Быкова.

 

Апынуся калi сярод чорных варон, –

Я памру, ды не буду па-чорнаму каркаць!

                                       ўгенiя Анiшчыц)

 

Уверен, что, общаясь с Короткевичем, Василь Быков рос и мужал как белорус.

За два года работы над книгой о Быкове мной прочитаны десятки «лишних» книг: в этих книгах – ни слова о Быкове. На чтение этой литературы, преимущественно художественной, затрачено гораздо больше времени, чем на поиск фактов о жизни и творчестве Быкова. Но не жалею: мной был избран не худший способ познания своего героя, правда, исключительно трудоемкий и долгий по времени способ. И все, что уже сделано мной (и написано), – это черновая, рудокопная работа, а до мартена, до плавки дело, по большому счету, так и не дошло, и, черт побери, не дойдет…

Начиная работу над книгой, я не нацеливал себя на жесткие сроки – не собирался выходить к печатному станку к некой «дате». Потом, когда много было собрано и написано, подумал: а не приурочить ли выход в свет книги о Быкове к 90-летию со дня его рождения? И только после октябрьского потрясения и ноябрьской «смерти» я открыл собственную «книгу приказов» и написал: сигнальный экземпляр книги о Василе Быкове иметь не позже третьей майской декады 2014 года.

При этом знаю: книга будет мозаично пестрой, а тираж – «смешным». Тогда почему спешу? Стало тревожно: мать умерла, не дожив и до пятидесяти лет; и сестру пережил. Всякое может случиться и со мной... На что это будет похоже? И здесь мне неожиданно вспомнилсярассказ Быкова «Музыка» и его финальная строка: “А пасьля не засталося нічога…” Поэтому надо спешить. Обидно оказаться в ситуации, когда твоя

 

                                        Строка…

в чернильнице останется без толку.

                                   (Фернандо Намора

                                       «Потерянная песня»)

 

Чтобы сосредоточить внимание на авторском письме, завершаю двухлетний марафон каждодневного чтения беллетристики, внешним подтверждением которого стали шесть толстых ежедневников с выписками из повестей, романов, пьес, стихов, рассказов.

Теперь ограничусь чтением не более трех-четырех книг в месяц…

(P.S. Обет нарушил: читал-таки чересчур много «лишнего», и это уже – болезнь).

Теперь два года являюсь добровольным изгнанником из литературы ХІХ века. После таких вершин, как Гоголь, Тургенев, Толстой, Достоевский, Чехов, я спустился в духовное предгорье. Что ж, дело, затеянное мной, потребовало немалых жертв. Выкупает то, что и в предгорье я нашел замечательные образцы художественной литературы, литературы советской.

Некорректное сопоставление! Но редактировать не стану: нет времени…

Одно лишь скажу: советская литература – это такая вершина духа человеческого, морали, эстетики, выше пояса которой Западной Европе, Америке – с их вторым желудком вместо сердца – не подняться!

 

Люй Цзянь:

«Если к идеалу сердце тянет,

идеал перед тобой предстанет…»

 

…Тогда я был студентом-историком. Окна нашей аудитории, увитые диким виноградом,  выходили на улицу Ожешко. Если хочешь, пяль глаза на домик Ожешко и лови момент, когда на его порог поднимутся Алексей Карпюк, Василь Быков и др. Не знаю, как и почему, но мне и в голову не приходила мысль заглянуть в штаб-квартиру гродненских писателей, хотя стишки кропал… И не помню, чтобы кто-то из студентов воскликнул: «Смотрите, у дома Ожешко беседуют Карпюк и Быков!». О них в нашей аудитории никогда не говорили, будто и не подозревали, что в Гродно живут писатели...

 

…парусник воспоминаний

               в Былое плывет до утра.

                                 (Йожа Удович)

 

Узнав, что повесть Карпюка «В одном институте» сюжетно связана с нашим институтом, я вознамерился прочитать ее, и прочитал, правда, этому предшествовала пауза длиной в… сорок пять лет. Если бы не работа над книгой о Быкове, то беллетристика Карпюка осталась для меня тэрра инкогнита, а по «вине» Быкова к апрелю 2013 года мной были прочитаны – одна за другой – все повести и все романы Карпюка, и не только повести и романы.

А теперь с откровенностью простофили признаюсь в том, что завопит об интеллектуальном убожестве, художественном безвкусии, дремучем субъективизме, абсолютной неспособности к литературной критике и проч. и проч. Беллетристику Быкова читал «запоем» – книгу за книгой, изо дня в день: этого требовала моя работа над книгой о Быкове… Спустя год взялся за чтение Карпюка, с той же апантанасьцю: повесть за романом, роман за повестью. И к чему пришел? После всех «труб», «волчьих ям», «блиндажей», «карьеров», после «черных ляд» и «желтого песочка», после «красного тумана» и всех «знаков беды», после «стен» и «капитуляций», по Быкову, книги Карпюка меня освежили. Чем?

Ответ на уровне обывателя: волновали – вернули в мое прошлое…

 

Хай белы снег атульвае нам скронi,

У мар былых i сёння мы ў палоне…

                 iкола Шабовiч “Вянок”)

 

Я был рад вместе с Маней, героиней ранней, примитивно-местечковой повести Карпюка «Девушка из Волковыска», подняться на Шведскую гору... Там после хмельного выпускного бала вместе с одноклассниками встречал рассвет, а позже проходил в Волковыске, еще при жизни матушки, археологическую практику; и в то лето рядом с Ниной – однокурсницей, будущей женой – поднимался на Шведскую гору; и нам было хорошо…

 

Время играет моим сердцем,

Как кочевник свирелью своей…

     (Сыкун Ту «Поэма о поэте»)

 

Играла свирель и при чтении повести «В одном институте». И я там учился, правда, много позже, чем Алексей Карпюк. Не было в нашем общежитии на Социалистической коек в два яруса, как после войны, когда не все окна института были застеклены, но много студентов с боевыми наградами на гимнастерках, а главный герой повести – с осколками в легких, как у Карпюка…  

Но редко играла свирель в моем сердце, когда читал повести Василя Быкова: я не знал ни голодного детства, ни страха умереть от пули, осколка, штыка… И тема коллективизации давно «пройдена». От чего же тогда волноваться моему сердцу? А Карпюк и в «Дануце», и в «Белай даме», и в «Вершалiнскiм раi», и в «Каранях» давал такое, что всегда связывало меня с тем пространством, где живут те или иные герои и где я сам бывал (Волковыск, Сопоцкино, Вильнюс, Гродно, Путришки, Беловежская пуща и т.д.). 

 

Он вызвал прошлых дней живые тени.

       (Гуго фон Гофмансталь «Мечта…»)

 

Я уже писал: военная тема в художественной литературе меня не увлекала даже в отроческие, юношеские годы. И уже поэтому военные повести Карпюка «Пушчанская адысея» и «Рэквiем» не произвели на меня, мягко говоря, большого впечатления, тем более что сюжет, композиция, эстетика, стиль, образный, духовный мир, характеры в этих произведениях не выдают таланта писателя. Это – провинциальная проза, чего никак не скажешь о романах «Вершалiнскi рай»,  «Каранi», где видны гармония мысли и дела, где есть идея, заслуживающая серьезного осмысления, а на многих страницах поработала рука настоящего художника, поэта, мыслителя… 

Думаю, что, сочиняя свой «Рай» и «Каранi», Карпюк действительно познал

 

                  Час вдохновенья.

Горчайший час,

                         сладчайший час...

                           (Симон Чиковани)

 

Благодаря сочинениям Карпюка я посмотрел на Гродно с его «колокольни», и мне наш город стал еще дороже. Пройдусь по Замковой, мимо музея истории религии, поверну к замкам, выйду к женскому монастырю, на Советскую площадь, и везде встречаю своих новых знакомых. Это ничего, что они меня не знают, я-то их – знаю: они вышли из книг Карпюка и теперь идут в пединститут, спешат к публичному дому, возвращаются в казарму на Подольной…

Книги Быкова не связывают меня с Гродно, и редко связывают с Беларусью. Его творчество в моем сознании скорее европейское, наднациональное (в лучшем случае – восточнославянское), хотя языком – белорусское. Это, конечно, гипербола с целью подчеркнуть, что Карпюк – это писатель, биография и творчество которого так переплелись, что его повести, романы воспринимаются как художественная документалистика.

В книгах Карпюка я вижу жизнь Карпюка, – ее можно вообразить.

В книгах Быкова жизнь Быкова спрятана, – до нее не докопаешься. 

 

Мы правду любим даже в отраженье,

Каков же правды настоящий лик!

                                   (Жан де Лафонтен)

 

К третьей декаде марта 2013 г., когда пишутся эти строки и позади больше года накопления знаний о жизни, творчестве Быкова, нисколько не разочаровался в выборе темы и ни на градус не остыл к работе над книгой, но пришел к выводу: если говорить о жизни Быкова в Гродно и внешних проявлениях этой жизни – в поступках, «фотографируемых» горожанами, – то она проигрывает жизни Карпюка, и сильно проигрывает.

“Яго [Карпюка] абуралі адносіны кіраўніцтва да стану культурных устаноў у вобласьці, ды забесьпячэньне гараджан прадуктамі, нават тое, што адрослыя ў скверы дрэвы засланяюць бюст Элізы Ажэшкі” (из воспоминаний Быкова). Василий Владимирович в такие дела не вторгался: иная природа характера, умозрений, мироощущений. Нам, может, и хочется, чтобы писатель, философ, искусствовед был еще и «баррикадным» Самсоном, Ахиллом, Цицероном, но это  желание выкупается разве что отрочеством да юностью. А теперь и юноши практичны до меркантильности: «баксами» да «тачками» – не «буревестниками» искушаемы…

Интересную (увлекательную, поучительную) книгу о Быкове, его жизни в Гродно написать гораздо труднее, чем о жизни Карпюка. И здесь позволю не слишком корректную параллель: Дон Кихот – как ни крути, как ни верти – всегда побивает в читательских симпатиях Санчо Пансу…

 

Полусвет и полутени,

    Ни штрихов, ни очертаний...

 

Жизнь – как ровная дорога,

     Без подъемов и паденья.

Без величья полубога

     И без грязи преступленья!

         (Сергеев-Ценский

            «Полусвет и полутени”)

 

Подъемов и падений, пережитых Алексеем Ничипоровичем Карпюком, так много, что их хватило бы на серию романов. Я же ограничусь двумя главами, и та, что пойдет ниже, нужна мне как попытка объяснить, чем близок мне и даже дорог человек, которого я практически не знал, но рукопожатие которого – случайное, единственное, в конце 80-х годов пережитое в Гродно – согревает сегодня мою пишущую руку и волнует душу.  

Две главы о Карпюке, надеюсь, в какой-то мере объяснят читателю отдельные чрезмерно категоричные оценки мои, относящиеся к Быкову. И такой, казалось бы, парадокс: обе главы – не столько о Карпюке, сколько об авторе этой книги, как раз это, по моему разумению, должно объяснять мое отношения к Василию Владимировичу Быкову, его книгам, миру идей, к его общественной деятельности на пользу одному, в ущерб другому…

 

Агиналдо Фонсека:

«Крылья моей мечты,

опаленные солнцем жизни…»

 

Так уж вышло: жизнь – позади, а Ленинца, Большевика видел только в кино…

Так уж вышло: ни в юные годы, ни потом не познал Учителя, не встретил человека, духом родственного, Личность смелую, чиновниками ругаемую, а то и проклинаемую, гонимую… Не за кем было тянуться, некому было завидовать, не с кем было радоваться, не на кого опереться, положиться в трудную минуту.

 

Мой Дон Кихот, с тобой мы разминулись,

Ты с книжных так и не сошел страниц,

А я на свет явился слишком поздно,

Мой Дон Кихот – отчаянье мое.

                (Ваге Арсен

                «По тропам утраченного солнца»)

 

Помню, как, читая в Новом замке эссе о Быкове («лёд») и Карпюке («пламя»), я сильно позавидовал автору – Дануте Бичель. Там она выразила благодарность судьбе за счастье быть «свойским парнем» Быкова и Карпюка. Поэтесса шла «на голос» Василя, и ей было радостно и благостно под солнцем Быкова. А потом – больно, когда это солнце навсегда закатилось для  Гродно…

Позже прочитал яркие воспоминания о Карпюке, вышедшие из-под пера Ольги Ипатовой, литератора, воспитанницы гродненского детдома. И снова завидовал: Ипатова признавалась в любви к Алексею Ничипоровичу, который по-отечески относился к юной Ольге, толкнул ее к изданию первой книжки стихов, вырвал из провинции, нашел для нее в г. Гродно работу и помог семье Ольги получить квартиру.

И здесь, думаю, уместно процитировать автобиографическую повесть Карпюка «Мая Джамалунгма» (1964): «Для чаго чалавек жыве? Мабыць, для барацьбы за праўду. У мой век Праўда знаходзiцца ў вялiкiх iдэях камунiзму, я за iх змагаўся, як толькi мог. Канешне, часамi рабiў гэта няўмела, а часта груба, але гэта iшло ад неразумення iўзросту. У сваё апраўданне я прывяду словы Л. Талстога: «…Чтобы жить честно, надо рваться, путаться, биться, ошибаться, начинать и бросать и вечно бороться… А спокойствие – душевная подлость…» Ад таго, што жыве чалавек на свеце, трэба каб i другiм людзям лягчэй было жыць».

 

Земные будни прожиты в заботах неусыпных…

                      (Адду Агво «Странствие окончено»)

 

Как-то я подумал: жалко, что еще в студенческие годы не познакомился с Карпюком… А если бы жизнь поставила меня перед выбором: с кем подружиться – с Карпюком или с Быковым? – я, нисколько не колеблясь, отдал бы предпочтение первому, разумеется, при условии нынешних представлений о том, кем они были в 60 – 70-е годы. 

Почему – Карпюк, а не Быков? В это время, как и после войны и в 50-е годы, Карпюк рвался, путался, бился, ошибался, боролся. Он, наивный и горячий, хотел быть и был полезным людям, обществу, партии. Карпюк отстаивал правду, разил порок. Вероятно, я ошибаюсь, но до сих пор не столкнулся с фактом, чтобы кто-то из коммунистов нашего города с очень высокой трибуны (пятого съезда писателей), в присутствии первого секретаря ЦК КПБ Петра Мироновича Машерова критиковал первого секретаря Гродненского обкома партии. 

 

Что хочешь увидишь на этой земле,

                 но после исканий бесплодных

Поймешь, чего не хватает ей:

                отважных и благородных.

                                      (Аль-Мутанабби)

 

И еще раз цитирую Алексея Карпюка, теперь это будут строки из его историко-мемуарной повести «Развiтанне з iлюзiямi» (1989 – 1990): «…я не прыпамiнаю нi аднаго кiраўнiка, з якiм можно было б як з родным пагутарыць на маральна-этычныя тэмы, аб лiтаратуры, гуманiзме – не было такiх там! Да улады прарвалiся самыя хiтрыя, самыя карыслiвыя, самыя слiзкiя, самыя лядашчыя, самыя бессаромныя, якiя ў адпаведны час здагадалiся павернуць нос па паветры, i нармальных людзей у сваю кампанiю яны i блiзка не прымалi».

 

Наскучила мне знать. Все наши господа

Ученье божие забыли без стыда.

                                     (Петер Борнемисса)

 

Из поздних воспоминаний Быкова о Карпюке: “Даўні змагар за праўду і справядлівасць, Аляксей з усякага поваду хадзіў у абкам і гадзінамі сварыўся з усімі сакратарамі, у тым ліку і з першым”. Нет, не робкого десятка был этот человек. Беспартийный Быков Гродненский явно уступал коммунисту Карпюку в готовности идти на конфликт с высоким начальством ради общеполезного дела, он не “сварыўся з усімі сакратарамі”: это не в его натуре, как не для общественных дел, не для трибуны и должностных кресел, требующих организаторских талантов, скроен был от природы Василь Быков.

 

В делах осмотрителен будь и разумен…

                                                  (Абу Зираа)

 

Алексей Карпюк был обделен осмотрительностью (вероятно, инстинкты самосохранения от рождения ослаблены), зато заражен коммунистической идеей, и хотел служить ей, потому и лез на рожон, за что и бит. В Карпюке, до первой старости, не было того скепсиса, той житейской мудрости, которые пришли к Быкову еще в младые лета.

О себе Алексей Ничипорович не раз говорил (и это подтверждается документами): «Я – коммунист… Я – марксист». В одном случае веришь, в другом – сомневаешься, в третьем – разочаровываешься... На протяжении долгих лет Карпюк – как член КПСС – был на голову выше всех партийцев г. Гродно, и словом и делом, между которыми не было пропасти. А в марксизм он мог верить, как в разное время верили многие. Но это одно – верить в идею, и совсем другое – понимать марксизм. Марксизм – не футбол и даже не политика, в которых разбираются все мужчины. Марксизм – наука, а науку творит, понимает горстка умов.

Когда в Советском Союзе началась «перестройка», толпа засомневалась, заметалась и стала крушить прежних идолов. Моралист Карпюк, далекий от научного знания, очевидно, сам того не сознавая, вместе с толпой, но на правах поводыря, оказался

 

…на поле без межи –

посередине истины и лжи.

                       (Пейо Яворов)

 

В повести «Развiтанне з iлюзiямi» много горькой правды, но ни грана гармонии, если можно говорить о гармонии добра и зла, гармонии единства и борьбы противоположностей. На этот раз Карпюк видит, бичует, с акцентом, только зло, только черное. Поздно простившись с «иллюзиями», Алексей Ничипорович, уже больной, идет к своему последнему окопу, с последним «прощай».

Василя Быкова на похоронах Алексея Карпюка не было…

Их называли друзьями.

В январе 1993 года Быков писал вдове Инне Анатольевне Карпюк:

 “Вельмі шкадую, што мне не ўдалося прыехаць на пахаванне – напярэдадні ноччу мяне дапякла арітмія, і я раніцай не рашыўся пускацца ў дарогу… Увосень быў у Гародні, з’ездзіў на могілкі… Не спадабалася мне месца Алексеевай магілы – увогуле месца добрае [на пагорачку], але ззаду за начальствам, як у прэзідыуме ў другім радзе, для другарадных начальнікаў”.

У меня не хватило времени, а счастливый случай не подвернулся, – не подсказал, когда же познакомились Быков и Карпюк. По воспоминаниям Василия Владимировича, к тому времени Карпюк уже был известен как автор повести «В одном институте». Однажды они столкнулись на редакционной лестнице, и тогда Карпюк бросил Быкову:

– Здоров! Говорят, повести пишешь.

– Пишу, ага…  

– Правильно, пиши, – сказал Карпюк и, как вспоминает Василь Быков, «пабег унiз на подворак».

 

Воспоминаньям дверь на волю я открыл…

              (Сезарио Верде «Увядшие цветы»)

 

В мемуарах «Доўгая дарога дадому» Быков так напишет о Карпюке и о своей близости с ним: «…жыццё на шмат год звязала нас з гэтым незвычайным чалавекам i пiсьменнiкам, шмат гора i радасцяў было перажыта разам».

Но – как мало мы знаем об этом!..

Нашим краеведам, историкам, литераторам (и студентам) есть над чем трудиться, но им не хватает «государственного заказа» на Быкова. И на Карпюка. Но есть же темы «безобидные», например, почему не заняться поиском огромных фанерных крыльев, которые вручил Карпюк Быкову, когда того сделали Героем Социалистического Труда? Те «серафимы» – для высокого литературного полета – были по достоинству оценены Быковым и публикой, собравшейся в столичном театре имени Янки Купалы, где и славили Героя, нашего земляка. Карпюк не скоморошничал, но играл – он, по натуре, был артистом и поэтом.

Алексей Карпюк и тапочки Василя Быкова хранил как реликвию – за стеклом, в доме Ожешко, где гродненские литераторы имели свой угол. Потом те тапочки исчезли. Да не в крыльях, не в домашних тапочках дело! Крылья птицы не оставляют следа в воздухе, но их полетом всегда восхищался человек, и, подражая им, становился Прометеем, Икаром, Поэтом.

 

Разве на своде небесном бессмысленны туч письмена?

                                       (Дж.-В.-Б. Данкве «Голос моря»)

 

Алексей Карпюк и Василь Быков оставили свои «следы» в книгах, и это – главное, это –неизгладимо, но следы, некогда пролегшие в память гродненцев о Карпюке и Быкове, по большей части – исчезнут, вместе с людьми.

А начнешь искать крылья и тапочки – найдешь большее…

При хорошем поиске и честном осмыслении добытого ты можешь найти то, что выраженокороткой фразой поэтессы Дануты Бичель: “Духоўным лідарам нашага рэгіёну быў АляксейКарпюк”.

 

Михаил Лермонтов:

«Боюсь не смерти я. О нет!

Боюсь исчезнуть совершенно»

 

На Советской улице есть подворотня, в которую в начале этого века нырял и я, в то время литературный сотрудник редакции газеты «Биржа информации». Дворик тот (редакционный)  камерный, но… каменный мешок, зато алыча живая, в урочный час свадебно цветущая. Теперь рядом с той алычой лестница с интригой, она ведет в художественную галерею «Крыга».

В знойный день 2012 года я оказался вдруг на «Льдине», тогда я не мог пройти мимо «Крыгi»: галерея обещала мне встречу с работами художников, вдохновленных Купаловской темой. «Ну, – думал я тогда, – чувством согреет, мыслью освежит». Правда, Янка Купала – не Быков, но, черт знает, какая радуга ассоциаций может вспыхнуть. Сказано чересчур молодо: радуга, – сердце-то с льдинкой, но…

 

Так уж устроены мы: на любое стеченье событий

В нас сперва отвечает душа – удовольствием, гневом

Или тоской, что гнетет до земли и сжимает нам горло, –

А уж потом движенья души выливаются в слово.

                                                       (Гораций «Наука поэзии»)

 

То, что меня больше всего заинтересовало в галерее, не представляло – в моих глазах –  художественной ценности. Это были «копии» знаменитого портрета Янки Купалы. Автор – Сергей Гриневич поставил в одну шеренгу четыре картины, они с фотографической точностью повторяли сумеречное лицо Янки Купалы, но… Была в том философия неумолимости времени: от портрета к портрету сумерки сгущались, и лицо Янки Купалы – от картины к картине – всё больше, как тонущий водой, поглощалось мраком…

 

Стремление все увязать воедино –

Четыре портрета, четыре картины…

    (Любовь Турбина «Четыре портрета»)

 

Купаловская квадрига шла без членораздельного названия, если не считать названием череду вопросительных знаков:  «???????». Если «реостат» Гриневича продолжить, то на седьмом или десятом полотне появится абсурд – «черный квадрат» Малевича. Так за сумерками наступает кромешная мгла. Так свет жизни гасится мраком смерти. Так память о человеке сменяется забвением.

 

Мы двигаемся к бездне, где перестанем быть…

                         (Амадо Нерво «Давайте любить!»)

 

Мы читаем – кириллицу или латиницу – слева направо, другие – ученики другой «азбуки» – читают справа налево. Так и на Купаловскую квадригу художника Гриневича стоит посмотреть не только слева направо, но и справа налево: от забвения – к памяти, от  мрака – к свету, от смерти – к жизни, от абсурда – к высокой мысли.

Оптимистическая трагедия… 

Глядя на портреты Янки Купалы слева направо и справа налево, как на диалектику света и тьмы, жизни и смерти, памяти и забвения, я думал о Быкове. Не был. Был. Никогда больше не будет. Знали Быкова. Помнят Быкова. Забывают Быкова. Одни берегут, воскрешают память о Быкове, другие – умерщвляют, по невежеству или приказу, бездумно или сознательно…

 

Я гляджу на даўняе курганне,

На траву, на рыжых мурашоў.

Ведайце: калi мяне не стане –

 Я ў сваю дывiзiю пайшоў.

                          (Аляксей Пысiн)

 

Из мистической дивизии похоронок, мемуаров не шлют. Многие из тех, кто, живя в Гродно, знал, общался, наблюдал за Быковым, тоже разошлись по своим дивизиям. Другие, старея, всё  больше забывают ситуации, эпизоды, диалоги, детали быта. Таковы свойства нашей памяти. Я беседовал с теми, кто знал Быкова в 50 – 60 – 70-е годы, их память, за редкими исключениями, мало что сохранила: мы ведь и матерей своих забываем, да и самих себя в прошлом... И лишь горстка горожан перенесла свою память о Быкове на бумагу – кто собственной рукой, кто с помощью литератора. 

Дальше прозвучат голоса – рассказы тех, с кем я встречался и говорил о Быкове.

 

Алесь Гурло:

«Мiнулага ўжо не злавiць…

гады пранеслiся пагоняй»

 

Много, ох как много прошлого осталось позади Николая Александровича Мельникова – восемьдесят восемь лет жизни! Теперь небо давит на его плечи злее, чем на мифического Атланта. Тут уже и св. Николай – небесный покровитель Николая Мельникова – бессилен укрепить ноги старца. Теперь ему и комнатку пересечь нелегко, но взглядом в один миг достигает святынь, которым поклоняется. Слова «бог» из его уст я не слышал, однако Коложскую церковь – картину над диваном – видел, как и Иисуса иконописного…

 

Калi адзiн сiджу ў сваiм пакоi (…)

Здаецца мне, туды, ў далёкi свет,

Пакiнуты ў розныя часы

Iў розныя часы пачуты мною,

Перанашуся я…

Рaзгортваю старонкi

Шляхоў пад небам сiнiм, па якiх

Iшлi, iшлii след кiдалi ногi

          (Аркадзь Куляшоў «Дарогi»)

 

Николай Александрович, прикрыв колени теплым одеялом, сидит на старом диване. И вот он приподнимает руку и тем приковывает мое внимание к картине художника-любителя, висящей  на дальней стене. На той картине я вижу хату, сараюшки, большой чистый двор, над которым высится гнездо аиста; ниже, уже не на стене – фотопортрет матери…

В доме на Горького тихо. Мы одни. Смотрим на сельский пейзаж.

– Это мой хутор, – говорит Мельников. – Я из крестьян, из кулаков…

О раскулачивании, о высылке Мельниковых на русский Север, о гнете, муках и страданиях Николай Александрович рассказал в своей книге воспоминаний. Был он и партизаном, и там  хлебнул лиха. В повестях Быкова «Аблава», «Знак бяды», «Сцюжа» Мельников находил ту правду, которая близка его личным опытам жизни. У него и свой путь к Быкову, и своя концепция постижения творчества писателя и его жизни.

– Для меня лучшее произведение Быкова – повесть «Знак бяды», – говорит Николай Александрович. – Моя дорога к пониманию Быкова началась с концлагеря в Вологде. Там я был, пока меня не выкупил у охранника мой дядя, а в своей книге я защищал крестьянский род. Вы можете взять мою концепцию, и у вас получится хорошая книга о Быкове, но это уже ваше дело… 

Чужому человеку – автору этих строк – сложно вникнуть в суть концепции, но святыни, окружающие Николая Александровича, красноречиво говорят о том, чего не формулирует Мельников. Невольно думаешь, что он видит во мне человека, который знает его мир, его судьбу, но я-то, по сути, впервые прикасаюсь к ним… 

 

Сквозят в тумане темноты

Обрывки мыслей... клочья света...

И бледных образов черты,

Забытых меж нигде и где-то...

       (Мирра Лохвицкая “Сумерки”)

 

А вот еще один символ – белая домотканая рубашка с красной вышыванкай на груди, бел-красно-белая святыня белоруса Мельникова. С рукавами той рубашки соприкасаются белые рушники с традиционным красным шитьем.

– Эта рубашка – часть моей земли, часть хутора, – говорит Мельников. – Ее прислали из деревни Броды; там моя родина, на Могилевщине.

Вскоре – уже после второй беседы с Николаем Александровичем – я взял в библиотеке   Карского книгу воспоминаний Мельникова «Адчай, боль i горыч» (2004 год). Есть там и чудные описания Восiпава хутора (назван так по имени деда Иосифа), и признание в любви к пенатам, и боль расставания при раскулачивании и высылке на Север... И вдруг читаю описание «лецiшча» Мельникова, и его признание: «Мару, каб лецiшча хоць крыху стала падобным да Восiпаўскага хутара». На участке той «виллы», оказывается, «расце авёс i жыта каласiцца»; и неожиданно чудо свершилось: недалеко от дачи Мельникова «выраслi кветкi, якiя палюбiлiся [яму]… з дзяцiнства». Николай Александрович думает о своих потомках. Его загородный «хутор» должен, по его замыслу, воспитывать у новых поколений Мельниковых «любоў да роднай землi, жаданне жыць i працаваць на ёй».

 

Трымайцеся вы родная зямлi,

Як дзецi матчынай трымаюцца спаднiцы.

        (Уладзiмiр Клiшэвiч «Папярэджанне»)

 

А теперь возвращаюсь к впечатлениям от первого посещения квартиры Мельникова и полуторачасовой беседы с ним.

За моей спиной и креслом, в котором сижу, – книжные полки. Cразу бросились в глаза первые восемь книг собрания сочинений Быкова в четырнадцати томах, заявленных издателем. Те книги высланы Мельникову из столицы, и являются, по сути, домашними экспонатами музея Быкова, что на Советской улице…

В этой комнате есть и другие «экспонаты», они тяжелыми слитками лежат на полу. Видишь оболочку тех слитков, а что внутри, – не знаешь. Это папки. Простые, давние, туго набитые… Николай Александрович служил не только на кафедре белоруской литературы, его помнят в ГрГУ и как заведующего кафедрой русской  литературы.

  Мой любимый поэт – Пушкин, – говорит Мельников, и тут же тихо, но проникновенно декламирует:

 

Духовной жаждою томим,

В пустыне мрачной я влачился,

И шестикрылый серафим

На перепутье мне явился…

                    (Пушкин «Пророк»)

 

Николай Александрович долго учил студентов преподавать литературу в школе. Собран богатый материал, и часть его хранится в папках. Но есть там и другие документы, они ждут своего преемника, краеведа, исследователя.

– Некому разобрать мои бумаги, – в голосе патриарха звучит сожаление.

Часть домашней  библиотеки, по замыслу Николая Александровича, в урочный час будет передана Гродненскому университету. Она еще послужит педагогам  и студентам, будущим учителям.

 

Васiль Жуковiч:

«Мая краiна, боль свой перасiль –

паўстань сама, нiхто з крыжа не здыме…»

 

А теперь Мельников дотягивается рукой до портрета Василя Быкова. Это вырезка из журнала, прикрепленная к спинке стула, стоящего рядом с диваном. Здесь лицом к лицу Василь Быков и создатель музея Василя Быкова в Гродно; теперь они всегда вместе, днем и ночью...

– Идея музея Быкова – от и домоя идея, – говорит Николай Александрович. – Я вместе с другими был на похоронах Быкова, и видел там толпы людей. Тогда у меня и возникла идея увековечить память о Быкове в Гродно – сначала создать уголок, а потом и музей. Быков называл Гродно своим городом...

– Моим помощником всегда был Демидович. Алексей и расскажет вам о музее Быкова, а я написал книгу о нашем музее. – И неожиданно для меня добавляет: – Мы примем вас в совет музея, и вы будете дежурить…

 

Время пришло

поменять словеса на дела.

Время пришло доказать, как люблю эту землю.

                                                     (Махмуд Дервиш)

 

Музей Василя Быкова в Гродно, пусть и не имеющий официального статуса, – это уже культурная ценность. У власть предержащих не хватило духу признать ее, как она того заслуживает, и придать делу государственный размах, но всему свое время…

Музей Быкова и труды Мельникова по сотворению музея по достоинству оценены другими, Белорусами. Николай Александрович протягивает мне клочок газеты «Народная воля». Читает, а потом и повторяет: «за iстотны ўнёсак у захаванне духоўнай спадчыны Васiля Быкава». Это награда – медаль (знак) Белорусского ПЭН-центра, которой отмечен Николай Александрович как лауреат премии им. Алеся Адамовича. Не орден и не звание Героя. А может, выше? – в глазах ПЭН-клуба, членом которого является Мельников.

Николай Александрович обращает мое внимание на статуэтку: это парящий, как птица, человек  с распростертыми руками (невольно вспомнил Икара, а потом и Прометея). Под «крыльями», на пьедестале, начертано – «За свабоду думкi».

 

Надменный мир хочу я научить

Не внешний блеск, а силу духа чтить.

                         (Шекспир «Цимбелин»)

 

– Этой статуэткой был награжден Некляев, но он нашел справедливым передать ее мне, и тем подчеркнул наши заслуги, – говорит Мельников и снова повторяет, с акцентом: – Это награда за захаванне духоўнай спадчыны

С первой и до последней минуты Николай Александрович говорил на матчынаймове. В переводчике нужды не было.

Третья беседа – по звонку Мельникова, как и вторая – должна была состояться через день. К тому времени я прочитал две книги воспоминаний Николая Александровича – «Адчай, боль i горыч» и «Вяртайцеся, буслы!». После этих книг я надеялся, что третья беседа будет еще продуктивней. Тогда и о Быкове поговорим.

И вот, остался день до новой встречи с Мельниковым, а сегодня…

Сегодня мой сосед – композитор Евгений Петрашевич при встрече ошеломил меня тихим аккордом-реквиемом: «Мельников умер. Иду на похороны…». Мне же предстояла встреча с человеком, кому за восемьдесят; и я поспешил к живому…

Хоронили Николая Александровича 25 сентября 2012 года.

Светило солнце. Падали листья, обремененные золотом угасшей жизни…

 

Еще один из строя выбыл вон,

Где уж и так ряды не очень тесны.

               (Василий Курочкин

«На могиле Д.И. Писарева»)

 

И опять-таки сегодня я встретил Вячеслава Котта, долгие годы работавшего в редакции «Гродненской правды». Это Котта не забыл Василь Быков, когда писал мемуары «Доўгая дарога дадому», и не благодаря двухметровому росту... И как раз сегодня, когда хоронили Мельникова, в ответ на мою просьбу назвать имя человека, знавшего Быкова, Вячеслав обрадовал меня:

– Свяжись, Вадим, с Громыховым, если живой... Игорь Иванович дружил с Быковым.

Последний раз с Громыховым, в свое время журналистом, я беседовал пять-шесть лет назад. Звоню, но не Игорю Ивановичу: в моем мозгу вертится роковое «если живой», – а соседу Громыхова. В трубке – женский голос:

– Игорь Иванович умер… Год назад…

 

О, суета! О, души и умы!

И мир, где только гости мы!

                 (Марвелл «На смерть

Оливера Кромвеля»)

 

Суета сует, всё суета…

Но пока ты гостишь на этой земле, надо, переползая изо дня в день, чем-то заполнять жизнь.  Наполнителем моей суеты стала работа над книгой о Василе Быкове. Однажды весной в беседе со Светланой Муриной, журналисткой, я сказал, что думаю выйти на Лебедеву, долгое время работавшую в «Гродненской правде», а значит, знавшую Быкова.

– Анна Тимофеевна умерла, – сказала Светлана Ивановна. – Три-четыре месяца назад…

Работал я – в разных редакциях – и со Светланой Ивановной, и с Анной Тимофеевной, но о Быкове мы никогда не говорили: не было толчка. И вот – нет Лебедевой…

И здесь опоздал!

И третьей беседы с Мельниковым уже не будет. Но…

 

Не забывай –

Только раз мы живем под звездам (…)

Не забывай –

Ничему умереть не дано под звездами.

   (Каштелан «Колыбельная времени»)

 

Формы общения между людьми двух миров – подлунного и мистического – разные, а потому  продолжу встречаться и с Быковым, и с Мельниковым. В том же музее, основателем и первым директором которого стал Николай Александрович. Тем он и будет знатен потомкам города Гродно, да и Беларуси. Тем он и входит в историю музея Быкова.

 

Ігнат Храпавіцкі:

«Дзеці! Паможа вам хто

са змярцвеласці выйсці?»

 

Морские музеи в Таллинне и Петербурге. Музеи истории Армении и Грузии. Домик-музей Пушкина в Кишиневе. Музей оружия в Туле. Музеи Львова, Рязани, Казани, Пскова, Одессы, Смоленска, Баку, Новгорода, Полоцка, Суздаля, Ростова-на-Дону, Витебска, Гомеля, Бреста, Воронежа, Риги, Киева, Москвы, Гродно, Калуги, Калининграда… Десятки городов, сотни музеев, увиденных за мой век, дают право сравнивать, итожить.

Но в этом нужды нет, а есть потребность, вытекающая из природы моей книги, сказать слово радости, печали, тревоги о музее, которого нет в державных реестрах, но который существует де-факто. Это музей Василя Быкова в Гродно, созданный аматарамі городской ветеранской организации, которую – вместе с музеем – еще недавно держал на своих плечах Николай Александрович Мельников. Для него мельница жизни остановилась навсегда...

 

                                             ...будет миру весть,

Что День мой догорел, но след мой в мире – есть.

                                                   (Иван Бунин «Луна»)

 

Последний след-завещание Николая Мельникова в Гродно – это музей Быкова.

Я дважды выходил на Алексея Сидоровича Демидовича: первый раз еще при жизни Мельникова, а второй раз – спустя год с гаком. Теперь обязанности председателя исполнял Демидович, и он же оставался хранителем фондов музея Быкова. И в том и в другом случае дело кончилось бешенством (взрывом) просителя. А как я еще мог воспринять «адмову» в предоставлении мне «информации», да еще «адмову», зачитанную по бумажке?! И что замечательно, до умиления: Алексей Демидович белорусскую «адмову» перевел как российское «отклонение» – завидная деликатность…

В городе Гродно нет ни улицы Быкова, ни мемориальной доски на доме, где он жил, – это первый пункт «адмовы», зафиксированной на бумаге и прочитанной Алексеем Демидовичем. Я, конечно, виноват, что не дал указание мэру (губернатору, Юпитеру) решить эти вопросы, не откладывая их в долгий ящик, но ведь у меня есть и другие обязанности, например, испечь «солнышко» (блин) для моего Андрюсика, внука; войдите в мое положение...

 

Нет на земле высокого дерзанья,

Есть только схватки честолюбий вечных.

                                      (Хосе де Эспрондеса)

 

Справедливости ради надо сказать, что Алексей Сидорович сначала похвалил меня: надо же, «русский человек», а взялся за книгу о Быкове – о «нашем гении, нашем апостоле»! Не знаю, русский ли я человек, или украинец – по моему рождению на Украине, или казах – по месту рождения моей матушки, Любови Беляевой, или белорус – с пяти лет жил в Волковыске, и вечность – в Гродно, где и умру…

Когда, приехав в столицу, я обратился к заместителю директора архива-музея литературы и искусства К. (боюсь исказить фамилию: мой «минский» почерк безобразен), он быстренько усадил меня в читальном зале, дал указание милой сотруднице, а потом и обеспечил меня ксерокопиями желанных документов (и копейки за это не взяли, хотя услуга платная!).

Сидел в читальном зале, листал документы и читал (Фонд 165 Вопіс № 2): “Матэрыялы Быкава паступілі ў Цэнтральны дзяржаўны архіў-музей літаратуры і мастацтва 24 лістапада 1989 года ад самаго аўтара”. А до этого, в другом документе, сказано, что в марте 1970 года учреждением приняты документы Быкова “у колькасці 18 кг” [] “Матэрыялы адлюстроўваюць творчую дзейнасць пісьменніка за 1957/1967 г.г.».

Когда я много месяцев назад обратился к новому для меня человеку – к директору гродненского музея Максима Богдановича Светлане Рапецкой, она без лишних вопросов  распечатала для меня Быковский фонд документов, начало которому положено Данутой Бичель. Уж она-то знает, кто и что есть Василь Быков!

 

Баюся жыцi без iдэалу,

Бо ў чорнай пустцы сэрца б сканала...

       Больш чым цялеснай баюся смерцi –

       Душой памерцi...

                      (Зоська Верас “Я не баюся”)

 

Душа поэта, идеалы писателя переселяются, живут в его произведениях; архивы берегут материальные свидетельства жизни и творчества художника. И там же отражается эпоха. В этом ценность и музея Быкова в Гродно.

“Жыў, каб жыла Айчына. Хранікальна-дакументальнае эсэ аб музеі Васіля Быкава ў Гародні”. Если вы станете искать книгу Николая Мельникова с таким названием, вы – в лучшем случае – найдете сигнальный экземпляр, сделанный уже после смерти автора, и электронную версию этой книги. Я же работал с сигнальным экземпляром, и масса выписок легла в мою общую тетрадь. Редактор этой книги – Алесь Гостев, гродненский краевед.

Книга Мельникова “Жыў, каб жыла Айчына” так и не пошла к читателю. Объем текста такой, что финансирование издания мог бы, задавшись целью, обеспечить и пенсионер, не говоря уже об ГрГУ, где на филологическом факультете долгие годы преподавал Николай Александрович…

В начале книги Мельников помещает приветственное слово Бориса Кита: “Віншую Вас […] з нагоды заснавання ў Гародні музея Васіля Быкава, нашага аднаго з найвялікшых пісьменнікаў, філосафа і прарока, а таксама жадаю Вам шмат поспехаў у развіцці гэтай так важнай для Беларусі і яе адраджэння ўстановы”.

 

У кожным сэрцы ные рана,

Не сгасне вера: продкаў слава

Нашчадкам будзе ззяць яскрава.

                  (Ануфры Петрашкевіч

                        “Роздум каля руінаў

                         Гедымінавага замка”)

 

В названной книге основатель и первый директор музея Николай Мельников рассказал о предыстории и трудах, связанных с созданием музея. Есть интересная глава об экспонатах музея; названы имена тех, кто способствовал его пополнению (Ирина Михайловна – жена Быкова, Василий Васильевич – младший сын Быкова и другие). В моих выписках восемь фамилий меценатов музея, «плохой»  – в глазах чиновников – ветеранской организации,  нуждающейся в «презренном металле».

Здесь есть такие экспонаты (личные вещи, документы Василя Быкова, машинописные черновики повести «Сотников» с правками писателя и т.д.), что им позавидует и столица. Только не помещению, где открыта экспозиция музея. Вся его территория ненамного превышает купе пассажирского вагона или тюремную одиночную камеру.

Стыдно. Не за Мельникова, не за Демидовича со товарищи стыдно. Им-то белорусы, гродненцы за сохранение памяти Василя Быкова могли бы и в ножки поклониться…

За державу обидно и стыдно.

 

  …коль сородича и впрямь народу жалко,

Народ ему свечу поставит над могилой, –

Та свечка стоит грош, но светит с большей силой,

Чем тысяча лампад, зажженных лицемерно

В фальшивом трауре…

                                       (Адам Мицкевич «Дзяды»)

 

Основатели и «чернорабочие» музея сделали большое дело, но сделали как аматары, и неудивительно: они же не профессионалы-музейщики. К тому же некоторые из них такой гордыней обуяны («наш музей», «мой музей»), что не готовы к компромиссам с теми, кто владеет властью, деньгами, помещениями, но еще не дождался верховной директивы, таранящей стену, которая препятствует увековечиванию памяти Быкова в Гродно.

 

Кальдерон:

«Склонять я дух могу,

принудить дух нельзя…»

 

Доктор исторических наук, профессор Сельверстова (ГрГУ) давно знакома с Мельниковым. Светлана Евгеньевна предложила ему упорядочить экспонаты музея Быкова, сделать паспорта, завести инвентарную книгу, «отцифровать» документы фотокамерой (поспешу сказать: часть этой работы студентами-практикантами выполнена, и ожидается новое десантирование).Музеи, как саркофаги, способны хранить память о деяниях человека…

 

…погребенный, он не видит света,

Но в тех, кому он дорог был, живет

Заветный свет его угасшей жизни.

                 (Уго Фосколо «Гробницы»)

 

Все ли доктора-историки музееведы?

Сельверстова преподает в Гродно геральдику, археографию, хронологию, палеографию, художественную культуру ХХ столетия… В Белостоке читает экономику туризма, историю мировой архитектуры и искусства.

Светлана Евгеньевна двадцать лет (!) вела музейную практику и курс «Музееведение».

– Я взяла стационардетей, и мы пошли в музей, – рассказывает профессор Сельверстова. –  Там я даже «жахнулась». Испытала сильный «жах» и некоторое предчувствие потери чего-то ценного – того, что есть в музее Быкова. Так бывает в археологии: здесь есть ценное, но над этим ценным навис ковш экскаватора – в любой момент может опуститься…

 

Разве могут плащи не промокнуть, раз нас дождь иссек до костей?

                                     (Деннис Чукуде Осадебей «Похоронная песня»)

 

Профессор Сельверстова – человек науки, потому и на музей Быкова смотрит глазами специалиста. В свое время она и директору музея Мельникову говорила правду, которой обязан держаться профессионал.

– Это не музей, это коллекция, – говорит Светлана Евгеньевна. – Не систематизированная, не исследованная, аматарскі складзенная коллекция [звучала белорусская речь]. Музеем можно стать тогда, когда будет сделана музеефикация… Яны ж і самі не ведаюць, што ўіх ёсць, а скарбы там сапраўдныя! Но какое отношение к тому, что они собрали?! Демидович носит паспорт и профсоюзный билет Быкова с собой, чтобы не пропали!... Считают, что всё собранное – это Быков, а я бы сказала: Быкаў і эпоха… Он и сам был эпохой.

Когда я беседовал с Мельниковым, Николай Александрович с горечью отмечал бездушное отношение властей к музею, к предложениям ветеранской организации. То же звучало из уст Алексея Демидовича, профессионального говоруна-радиожурналиста. В этом пункте были правы, но из собственных промахов полезных выводов не делали. Это был эгоизм людей, монополизировавших право как на музей, так и на истину. Вина других – не наша…

 

Обману легких оправданий

Мы поддаемся без труда.

                      (Иван Аксаков)

 

– Меня ударило отношение к тому, что собрано, – продолжает профессор Сельверстова. – Возникла дилемма: или мы [коллекционеры-любители] насобирали и отдаем всё это в руки профессионалов, или сидим на этом дальше… Мы пытались решить этот вопрос, ходили с Мельниковым в горисполком. Я говорила: передайте коллекцию музею Богдановича, но Мельников страшнопакрыўдзіўся: «Как это – Быкова под Богдановича?!». Все музеи создаются из отделов, филиалов…

Ну а власти?

Я уже восемь лет – вне публицистики, ни строчки в газету, и мне – Боже упаси! – на это поприще, лакейское, вернуться. Потому и ограничусь поэтической репликой, там – взгляд сегодняшнего «белорусского» чиновника, на Олимпе восседающего, на давнюю идею увековечивания памяти Быкова:

 

Прошлое слишком ничтожно, чтобы вечно нести его тяжесть…

                                                           (Саллах Абд ас-Сабур «Любовь»)

 

Плод еще не созрел, но ведь он  – и не до зачатья, а наливается, да и солнце все выше поднимается, не придавишь солнце декретом к земле…

Так и с музеем (отделом, филиалом музея) Василя Быкова в Гродно. Даже если распадется собранное (я бы и сам купил паспорт Быкова) и оберегаемое ревностными последователями дела Николая Мельникова, сама идея музея не пропадет: сам Василь БЫКОВ не позволит. Найдутся и новые экспонаты, а прозвучит властный директивный клич – памяркоўныя откликнутся.

Поэтесса Данута Бичель в апрельской беседе со мной весьма похвально отозвалась о сыне Мельникова – Андрее Николаевиче Мельникове, который сыновьими заботами продлил жизнь отца. Он и наследник… По моим наблюдениям, в глазах Алексея Демидовича Андрей Мельников сегодня в делах музея Быкова – фигура главная… 

 

Кшиштоф Бачинский:

«Птиц замерзших беру я в руки –

эти ветки воспоминаний»

 

3 апреля 2014 года я писал за столом, за которым сидел Василь Быков накануне отъезда в Минск, навсегда. За моей спиной было окно, а если взглянуть в него, ты увидишь балкон на третьем этаже дома по улице Свердлова, на который выходил гаспадар Быков, его жена, дети. А если ты не лишен воображения, то, глядя сквозь стены, увидел бы рядышком элитный дом, где была последняя гродненская квартира Быкова, – это уже на улице Парижской Коммуны.

В тот день я оказался в историческом треугольнике; и недалеко от него, на торце улицы  Социалистической, стоит общежитие ГрГУ, в котором в «доисторическую» пору жил я,  студент исторического факультета.

 

Я вернусь к вам, пути и дни, мне святые…

                                (Александр Добролюбов)

 

На столе, за которым сидел опечаленный Быков, лежали книги и любительские фотографии. Открыв книгу Василя Быкова «Выбраныя творы» (двухтомник), я читал автограф и переносил его текст в общую тетрадь, восьмую по счету – с начала работы над книгой о Быкове:

«Валентину Чекину,

другу – товарищу, с любовью В. Быков (фактически: графика его «классической» подписи) 15.V.74 берег Немана».

А потом, открыв книгу «Альпийская баллада» (повести, Москва, 1964), прочитал автограф, датированный десятью годами раньше:

«Валентину Чекину

с полным уважением к его многоталантливой и высокоумной душе». Ниже следует подпись Быкова, а потом и дата: «28/Х-64 г.».

Третий автограф (книга «Военные повести», также изданная в Москве):

«Валентину Чекину,

дорогому другу и человеку от всего сердца искренне Василь Быков. 17/ІІ-66. Гродно. Морозный вечер». (Здесь допущен произвол автора книги о Быкове: в автографе нет трех точек, поставленных мной для облегчения чтения).

 

Потрясает меня

Невозможных чудес ожиданье…

    (Абдур Рошид Хан «Я и земля»)

 

Очередным чудом для меня стал автограф Быкова в «Журавлином крике» (Москва, 1961):

«Другу и товарищу, поэту от прозаика – Валентину Чекину от автора» (за подписью следует дата: «30/X-61»).

И пятый автограф Быкова, самый ранний («Жураўліны крык», Мінск, 1960):

«Дорогому Валентину Чекину,

другу, музыканту, поэту. С искренностью – автор (подпись) 16.8.60».

Когда я выписывал автографы Быкова в свою тетрадь, Елена Яковлевна Чекина, жена Валентина Петровича Чекина, очерк о жизни которого вошел в мою первую книгу «Чем больше имя знаменито…», перебирала снимки и комментировала некоторые моменты материальных свидетельств (документов) общения Быкова и Чекина.

Многоталантливая и высокоумная душа – сказано о Чекине, музыканте, поэте, художнике. Цитирую строки поэта, опубликованные в книге «Добрыми глазами». Чекин пишет о горьком везении. Думаю, что то же мироощущение, только прозой, передал и Василь Быков.

 

Мне, видно,

                   в жизни

Горько повезло –

Я рано понял,

Зоркость обнаруживая:

Есть в мире

                    свет и мрак,

Добро и зло,

А между ними

Пропасть равнодушия.

           (Валентин Чекин)

 

Когда познакомились поэт и прозаик?

– Позже, чем я познакомилась с женой Быкова, Надеждой Андреевной, – говорит Елена Яковлевна, показывая мне большой снимок. – Ее прислали завучем во вторую школу – на улице Ожешко – дом с фреской, обращенной к церкви. То была семилетка, и там учились в основном детдомовцы… Надежда Андреевна старше меня на тринадцать лет. На меня жена Быкова произвела большое впечатление: красивая, статная, изящная, интеллигентная. Мы

познакомились с ней в 56-м – 57-м году, а наши мужья – месяцем (?) позже, без нашего участия.

Елена Чекина, высшее педагогическое образование получившая в Ставрополе, и Надежда Быкова, окончившая Гродненский пединститут, – филологи. По диплому: учителя русского языка и литературы.

– Помню такой случай. Завуч пришла на мой урок, – продолжает свой рассказ Чекина. – «Хорошо, хорошо, – так Быкова отозвалась об уроке. – Но почему дала детям такое большое задание на дом? Надо наполовину меньше»… Помню, как-то был вечер в Доме учителя. Она пригласила меня на этот вечер: «Потанцуем, попоем, покушаем…». Мы побыли там. Потом потянулись друг к другу... Она пригласила меня к себе, на Олега Кошевого. Ее дети были маленькие. Тогда с Быковыми – в одной квартире – жила одинокая женщина. Позже ей выделили квартиру, и у Быковых стало три комнаты. К Васе приходила известность…

 

О человек! Зачем стремится он

под облака? Для самоутвержденья?

                            (Вильгельм Ткачик

                            «Мы строим башню»)

 

Стол, за которым сидел Быков, достоин быть экспонатом музея Василя Быкова. И большая картина, написанная Валентином Чекиным маслом. Под его «Сиренью» когда-то сидел Быков, правда, не в этом доме, а раньше – в квартире Чекиных за Неманом. Эту картину и сидящего Быкова под ней я видел на любительском снимке работы Валентина Чекина. Быков на этом снимке в «оправе» двух молодых и красивых женщин – это его жена Надежда и супруга Валентина Петровича – Елена Чекина. Перед ними стол, к яствам зовущий…

Еще несколько снимков, застольем декорируемых. А какими они были, те застолья – новогодние или дни рождения славящие?

– Плясок не было, и не было громких песен, – говорит Елена Яковлевна. – Просто разговаривали…

 

Беседа с другом на пиру – вот радостная цель,

Затем и льем вино в фиал, затем и нужен хмель.

                                                          (Насир Бухараи)

 

Супруги Чекины и Быковы – старатели художественного слова (мужчины) и филологи (женщины). И вполне естественно, что темами их разговоров могли быть и литературные новинки, вести культуры.

 

Александру Тома:

«Когда в твои шатры приходит гость,

встречай добром: ему дай хлеба, соли…»

 

…В комнате, где мы беседовали, много картин кисти Чекина. Это пейзажи – копии, искусно воспроизведенные. Но специализировался Валентин Петрович на портретах вождей – рисовал Сталина, Ленина, Горбачева. Под «Сиренью» стоит пианино. Елена Яковлевна не подтвердила моего предположения, что ее муж садился при Быкове за пианино. И не запомнился ей Быков поющим. Судя по фотографиям, кушанья на пиршественных столах не кричали салонно- аристократическим восторгом:

 

Ананасы в шампанском! Ананасы в шампанском!

                                  (Игорь Северянин «Ноктюрн»)

 

Здесь всё – по-домашнему, родным и добрым товарищам стряпанное.

А каким, в глазах Елены Яковлевны, был эмоционально-психологический строй натуры Василия Владимировича?

– Быков воспринимался как сухой человек, – вспоминает Чекина. – Он и в застолье был суховатым…

Теперь в моих руках большая фотография: девять мужчин и женщин перед «занавесом», сплетенным из ветвей высокого густого кустарника. Все дамы в соломенных шляпах, а их кавалеры – в папахах, и только Вася Быков, улыбающийся, – в чалме… Кавказец Чекин – с трубой от самовара, похоже, выдувает из нее ноктюрн. В раскованной позе сидит доктор Владимир Рудольфович Калкун, он при галстуке на белой груди и тоже в папахе…

– Маскарад еще тот! – комментирует снимок Елена Яковлевна.

На фото ни по одному мужскому лицу не видно, что ряженые приняли привет от Бахуса, увитого гроздью хмельного винограда. И без этого весело, но это не значит, что мужчины в папах не томятся жаждой, и нет в том никакого греха.

 

Подари мне веселье и пиршества звон.

             (Кара-Дарвиш “Пляска в горах”)

 

Фотография – красноречивый и одновременно немой документ. Снимок надо исследовать. Когда и где поэт Геннадий Буравкин, приехавший в летнюю пору в город Гродно, был сфотографирован вместе с Чекиным и Быковым (с фотоаппаратом в руках)?

– Наверно, это было у нас на даче, – говорит Елена Яковлевна. – Но точно помню, что к Быкову, когда он еще жил на Свердлова, приезжал в 1974 году Макаёнак. Там и я была с Чекиным. Говорили о разном, а потом Быков и Макаёнак провели нас за Неман.

А вот и Вылчев, это болгарский писатель; и новогодняя елка на том же фото – календарная подсказка. А это квартет – Елена Чекина, Алексей Карпюк, Инна Карпюк и Надежда Быкова. Карпюк, трезвенник, погрузил свой взгляд в фужер, который держит в руке. А вот Чекина и Быкова нет в кадре: режиссируют, фотографируют. На столе чайные чашки, пирожки и не заморские яблоки… Это в квартире Быковых на улице Олега Кошевого. Еще на одной фотографии – Надежда Андреевна у простенького серванта.

– На Кошевого и Свердлова у них была скромная мебель, – говорит Елена Яковлевна и тут же добавляет: – Быков был равнодушен к быту; не хозяин… Когда переехали на улицу Парижской Коммуны, они купили новую мебель, хорошую, но без шика. А книг было много.

Елена Яковлевна провела меня в соседнюю комнату. Слева на стене – застыл бег времени –  шкура северного оленя. А справа, почти во всю длину комнаты, поднимаясь к потолку, меня звали к себе книжные полки, в стекло одетые…

 

Очень понравились

Книжные храмы –

………………………

Больше, чем мрамор

И медь инструментов.

             (Михаил Львов)

 

Когда я слушал голоса горожан о Быкове, мне чаще, чем о Карпюке, говорили о Чекине как  лучшем друге Быкова. Об их дружеской близости свидетельствуют и фотографии, показанные мне женой Валентина Петровича. На них, как и на книгах с автографами, и сосредоточено мое  повествование. Теперь и в моем домашнем архиве покоится снимок, на котором изображены трое: в центре Василь Быков, а слева и справа от него стоят Елена и Надежда. Обе в шубках, лицом к площади Тизенгауза, недалеко от прежнего памятника Ленину, у Старого парка. Памятник за кадром. В ногах – снег.

– Надежда купила новую шубу и мне помогла купить шубу – через свою сестру, в Минске, – слушаю очередной комментарий Елены Яковлевны. 

Видел я и фото дачи Чекиных. Дата: 31 мая 1975 года.

– В это время у Быковых еще не было дачи, – утверждает Елена Яковлевна.

Загородная «вилла» Быковых присоседится к даче Чекиных. Это недалеко от Немана, но в двадцати километрах от Гродно. Дача с клочком земли по-советски нарезанная, с советскими стандартами непритязательного домика. Пишу без насмешки, на которую горазды лавочники-либералы, плюющие в колодец своих же отцов и дедов.

 

Мы выросли с бедняцкой кровью отцов в жилах.

                      (Милан Руфус «Признание в любви»)

 

Свой репортаж из квартиры Елены Яковлевны Чекиной, я начал упоминанием о столе, за которым сидел Василь Быков. И кончаю столом, но другим – он из дуба, как и четыре кресла,  подаренные Быковым Валентину Чекину ко дню рождения. Стол – дачный, а видел я его на фото.

Всё это – «документы», достойные стать экспонатами музея Василя Быкова в Гродно.

А кто первый положил начало музею Быкова в нашем городе?

Поэтесса Данута Бичель.

 

Вiктар Швед:

«Усё мiнула – нi надзей, нi мар!

Усё былое – толькi ва ўспамiнах…»

 

Работая над книгой о Быкове, я утвердился в мысли, что среди легиона людей, с которыми свела меня жизнь в Гродно (учеба в институте, газетное дело), я по-настоящему завидую лишь одному человеку – Дануте Бичель. Но не поэтессе – чуткому, нежному лирику с «именем». Не Орлеанской деве – не белоруске, из уст которой с сабельным, сердце полосующим свистом сорвалось однажды лютое, жизнью выстраданное заклинание, достойное быть шитьем на хоругвях «Пагонi»:

 

Божа! Малю ў Цябе цуду:

Вымецi адным махам

Ворагаў нашага люду –

I маскалёўтых, i ляхаў

 

Вот и теперь завидую Дануте Ивановне. А какая муха укусила? Казалось бы, сущий пустяк: прочитал статью Бичель «Некалькi згадкаў з нашага жыцця» («Гродненская правда», 18 июня 1994 года), а в ней – такое откровение:

«Гаварыць з iм хацелася i пасля размоваў – i я пiсала вершы. Кнiга «Ты – гэта ты» (1976) напiсана менавiта пад Васiлёвым натхненнем. Калi прынесла яму машынапiс пачытаць першы раз, ён заўважыў, што я залiшне паважна, нават драматычна ўспрымаю жыццё, не хапае добрай усмешкi».

А много добрай усмешкi в книгах самого Быкова? Но не об этом сейчас речь. Речь о том, что  стоит за словами: «Кнiга […] напiсана менавiта пад Васiлёвым натхненнем». Тут-то и кроется ответ на вопрос, почему же завидую Бичель... Жизнь на закате, а я так и не встретил человека, который магией личности, благородства, отваги, интеллекта, бескорыстного служения делу  приказал бы мне «идти на его голос», под «солнцем» которого лучше раскрылись бы мои способности, легче, чище и теплей брелось по житейской слякоти…

А вот Данута Ивановна благодарна судьбе, пославшей ей в младые лета Василя Быкова и Алексея Карпюка. Об этом Бичель написала в теплом эссе, в заглавие которого вынесены два дорогих ей имени – «Быков» и «Карпюк».

Кому для опоры и роста – два столпа, а кому – одна лоза…

Беру в библиотеке ГрГУ сборник стихов «Ты – гэта ты», читаю:

 

Паслухай,

як маўчаць снапы,

як на былiнцы вецер грае,

якi на словы луг скупы, –

трава маўклiва памiрае.

Спакойна прамiне стагодзе.

Сусвет абновiцца спакойна.

Чаму бязвольна i пакорна?

Усё памерана ў прыродзе.

Аблокi ўнуку.

Дзеду – яма.

Прыроду не расчулiць лямант.

          (Данута Бiчэль-Загнетава)

 

«Лирическая трагедия» – теперь уж я и не помню, есть ли в художественной литературе (в теории) такой жанр, но сколько душевного тепла, сколько света и неизбывной печали в пьесе Дануты Бичель-Загнетовой, и как в ней  всё – «драматычна».

Драматична и размолвка с Быковым. Неожиданное «бегство» Василя из Гродно было для Дануты потрясением. Потом напишет: “Трэба было жыць далей без Быкава, у пустым горадзе”. Да, «солнце» закатилось, живая вода общения навсегда ушла в артезианские глубины прошлого, но злато-алые восходы и закаты всё еще в памяти.

И в женском сердце, в сердце поэта.

Иначе бы и не вернула Быкова в Гродно...

Данута Бичель больше, чем кто-либо в Гродно, сделала для увековечения памяти Быкова. И словом сделала, и делом, которое еще при жизни писателя вылилось в сбор материалов о его жизни и деятельности – теперь это «Быковский фонд» музея Максима Богдановича.

Данута Бичель – созидатель, первый директор музея, но ведь и изгнанница «Максимового рая»...  Это о нем, о музее Богдановича – у Старого парка, где мальчиком гулял Максимка, пропето, как любовно выплакано:

 

…наш амаль вясковы домiк,

як забытых вершаў томiк,

як снапок валошак польных,

запрашае ўсiх бяздомных,

хто згубiўся ў часе нудным,

хто жыве жыццём няўклюдным,

хто ў натоўпе, нiбы ў полi,

хто сяброў не меў нiколi

запрашае адагрэцца…

         (Данута Бiчэль

         «Домiк Максiма Багдановiча

ў Гароднi на Новым Свеце»)

 

В свое время я приходил в этот музей как журналист, в поисках «информации». Теперь не газетчик, но цель – та же, только вектор поиска и назначение добытого – другой. Я давно вне редакций, но продолжаю писать: в третий раз – книгу, но впервые книгу об одной жизни, а не гроздь очерков о профессорах, краеведах, литераторах.  Сначала думал добросовестно и как можно полнее (фактами) пересказать то, что написано Бичель о Быкове, и добавить новое, только мной добытое в беседах с Данутой Ивановной. Но…

Во мне что-то сломалось. Я не знаю диагноза этой «болезни», но суть в том, что лишился журналистского профессионального нахальства задавать вопросы. И сам – до болезненного – не терплю, когда меня спрашивают, даже о пустяках, особенно «почему?». Данута Бичель доброжелательно отнеслась к моей просьбе поделиться воспоминаниями о Быкове, и пригласила к себе, и мы за чашкой чая поговорили о Быкове. Только спрашивай!

Вопросы мне давались не легче, чем каменной половецкой бабе.

 

... мой язык запечатан; об этом сказать я не смею.

                                                                           (Критий)

 

Данута Бичель согласилась и на новую беседу. Только позвони – и будет назначено время встречи. Но я тянул и тянул… полтора года «боялся». Время упущено. С целью перебороть свою «болезнь» и развить тему «Быков и музеи» я снова позвонил Дануте Ивановне. Будь послан к черту, я принял бы отказ как заслуженное, но Данута Бичель, учительница по образованию и школьной практике, и на этот раз пошла мне навстречу.

 

Владимир Солоухин:

«Живу под низким потолком,

рожденный жить под звездным небом»

 

Я протянул Дануте Ивановне распечатку “Архіў Васіля Уладзіміравіча Быкава ДУК “Гродзенскі музей М. Богдановіча”. В этом документе 225 единиц хранения (это по книге поступлений). Теперь ДУК – на правах «вассала» историко-археологического музея, а создавала музей Богдановича Данута Бичель, она и стала его директором.

– Первые поступления в музей Богдановича – это мои дорогие книжки, – говорит Данута Ивановна. – Среди них однотомник с автографом Быкова: “Няхай табе, Данута, будзе добра і шчасліва”.

Там и двухтомник “Выбраныя творы”, с автографом Быкова…

В марте 1982 года Бичель взяли на работу в историко-археологический музей, младшим научным сотрудником. Историком литературы она была и прежде, когда работала в школе рабочей молодежи и сделала там стенд “Літаратурная Гродзеншчына”. Она носила в своей сумке «рэчы» и пускала их по классу, чтобы ученики могли посмотреть и прикоснуться к материальным свидетельствам постацібелорусского литератора. Волонтер в «краснай хустцы», Данута годами ходила по школам, предприятиям Гродно, читала стихи, рассказывала о творчестве писателей.

 

У жывых ёсць адна прывiлея –

Да вытокаў звяртацца сваiх.

(Эдуард Зубрыцкi

«Да вытокаў звяртацца сваiх»)

 

В музее Максима Богдановича есть пакойчык, вход в который не с парадного крыльца; “в тесноте – в обиде” развернута экспозиция “Гродзеншчына літаратурная”. Создавала Данута Бичель. Там – Лариса Гениюш, Михась Василёк, Алексей Карпюк, Василь Быков… Всех их знала Данута Бичель, и в свой час простилась с ними, уже потусторонними, навсегда, но и вернула к жизни – в иной ипостаси, как и Богдановича, в музейной.

Данута Бичель ездила по городам и весям, и в столицу. И везде она собирала автографы,  рукописи, разные предметы. Копила вещи – обычные, с явным и скрытым, символическим смыслом.

Я паціху збірала, ўсё жыццё, – говорит Данута Ивановна. – В 1987 году вышла первая экспозиция о жизни Максима Богдановича, практически в одном покое… А в мае 1994 года открыли музей Богдановича. Тогда Василь Быков был в Гродно, но на открытие музея он не пришел: встречался со студентами…

Пожалуй, впервые после школы я стал читать Богдановича, побывав в Ярославле, где жил Максим Богданович. Второй всплеск интереса к его творчеству – вслед за посещением могилы поэта, уже в Ялте. Это было после того, как на могиле Богдановича побывал Зенон Позьняк:  надпись на ленте подсказала, что он был здесь.

Меня поднимали над суетой жизни книги, путешествия, музеи, поэты.

 

Все они в блеске своем – мудрости стражи благой.

                     (Антипатр Сидонский «Семь мудрецов»)

 

Данута Бичель внимательно всматривалась в распечатку «архива Быкова». Обращала мое внимание на предметы, которые получила из рук Василя Быкова. Но многое в том перечне было из поступлений уже после ухода Бичель с должности директора музея Максима Богдановича.

В беседе с директором историко-археологического музея Юрием Кетурко, кандидатом исторических наук, я поинтересовался: есть ли в главном музее Гродно «единицы хранения» Быковской тематики. Оказывается, нет. Юрий Викторович на мой вопрос ответил, по сути, следующее:

– Тех, кто владел такими предметами и заявлял о желании передать их в наш музей, мы направляли в музей Богдановича.

Музеи – сокровищницы национальной памяти.

 

…ёсць такi закон жыцця:

Шануй чужое аж да пакланення,

Сваё любi аж да самабыцця!

                                  (Пятро Бiтэль)

 

…Ранней весной 1996 года Данута Бичель поехала, по предварительной телефонной договоренности, в Минск. Это был, говоря казенным языком, деловой визит музейщика к Василю Быкову.

Я купіла яму кветкі, касачы, – вспоминает Данута Ивановна. – Когда я услышала, по домофону, его голос, так растерялась, что даже дверь не смогла открыть. Быков спустился, открыл мне дверь и повел к себе. Её [Ирины Михайловны] не было. Мы пили чай, долго разговаривали. В тот день Быков шмат рэчаў отдал музею

Роясь в периодической печати, я прочитал, что Быков как-то заглянул в музей Богдановича. Встретил Быкова поэт Алесь Чобот. Этого факта было достаточно, чтобы позвонить в Скидель Алесю, давнему знакомому. Его участие в возрожденческих процессах было ярко заметным в Гродно. В его осанке – среди митингующих на стыке 80 – 90-х годов и позже – было нечто повстанческое, ортодоксальное, и то же я находил в его гражданской лирике.

– В музее Быков был минут пять, – сказал в трубку спадар Алесь. – Сидел и молчал, а я занимал его своим рассказом о музее… Разговор не получился… Тогда Быков приезжал в Гродно по своим делам.

До музейного эпизода Алесь Чобот раз-другой пересекался с Быковым. Когда же вступал в Союз писателей Беларуси, Василь Быков, давший рекомендацию, просил Брыля выступить в поддержку поэта. У Чобота есть стихи, затронувшие мое сердце лирической тонкостью, музыкой печали, философским взглядом на жизнь. Например, эти:

 

Бераг мой апусцеў. Толькi восень i дым.

Жыць збiраўся калiсь хiба духам святым –

ах, дзвiвак, наiўняк, галадранец…

Так i будзе круцiцца раскручаны вiр,

па сабе пакiдаць толькi попел i жвiр

i тупой безнадзейнасцю ранiць…

                                                  (Алесь Чобат)

 

Покинув Гродно, Василь Быков лишь изредка наведывался в наш город; живое общение с Данутой Бичель тоже сошло на нет. В музее Максима Богдановича есть две открытки, они адресованы Дануте. Особая ценность их в том, что эти открытки – самодельные. Были и телефонные беседы, но не чаще, чем докатывались до Гродно отголоски далеких землетрясений...

– Последний раз Быков позвонил мне в день моего рождения – 3 декабря 2002 года, –  рассказывает Данута Бичель. – Я не знаю, откуда он звонил. Когда поинтересовалась этим, Быков ухмыльнулся. Его голос был слышен так, словно звонил из-за стены. Он был в добром здравии, веселый, живой – был тем Быковым, каким всегда знала. Быков сказал мне нешта добрае. Я была страшно счастлива. Потом издали раздался голос, который я узнала, голос Ирины Михайловны: «Скажи ей, что она молодая и красивая…». Она знала, как сделать гадость человеку. Она хотела нагадить всем женщинам всего мира. Василь Быков – ее творение! И принадлежит только ей! Так она считала…

Я головой отвечаю за смысловую точность сказанного Данутой Ивановной в адрес второй жены Быкова. Но комментировать не берусь. Пусть это сделает (для людей, не прямолинейно думающих, людей «над схваткой», без судейского свистка) лауреат премии «Национальный бестселлер», поэт, автор «вагонной песни» в пьесе «Началась война»:

 

Как будто я пришел с войны…

…………………………………………

На месте печени – подпалина, на легком – дыра в пятак…

Добро бы еще за Сталина, а то ведь за просто так.

Сестрица, бля, девица, бля, водицы, бля, налей

Отставленному рыцарю царицы, бля, полей,

Который бился браво,

Но испустил бы дух

Единственно за право

Не выбирать из двух.

        (Дмитрий Быков

        «Война объявлена»)

 

Если моя книга о Быкове дойдет до Ирины Ивановны или кто-то донесет Быковой реплику Дануты Бичель, то… будь что будет. Работая над книгой, я не заглядывал ни за кулисы личной жизни Быкова, ни в замочную скважину, ни в его кошелек, ни в его горшок. Стихия же поиска «документов» о жизни Быкова в Гродно, рассказы моих экспертов – тех, чьи голоса звучат в этой книге, и тех, кто остался «закрытым» – несли не только оды, но и «сатиры». Из этого я выбрал среднее (в моих глазах), издревле называемое «золотым».

Сказанное Данутой Бичель об Ирине Михайловне напомнило мне нечто классическое, художественной литературой и этикой творчества узаконенное, потому и счел нужным вывести «в свет».

 

Гийом Аполлинер:

«Чувствую приближение

дней раздумий и сожаления»

 

Из прессы я знал, что Ирина Михайловна не дает – по договоренности с мужем – интервью журналистам.  Ее верность обету подтверждается подшивками газет и журналов. Тем не менее, полтора года назад я написал Быковой длинное письмо (файл «АааааПисьмо»). Ниже – его фрагменты:

«Уважаемая Ирина Михайловна!

Я – чужой Вам человек из не чужого Вам города Гродно – кланяюсь Вам покорно и приношу извинения за вторжение в Ваш мир. Сейчас я, как нищий на паперти, стою с протянутой рукой в ожидании щедрого подаяния. Мне, автору двух книг «Чем больше имя знаменито…», нужна Ваша память о Быкове.

[…] Без Вашего, Ирина Михайловна, голоса хор воспоминаний гродненцев о Быкове хотя и

будет звучать, но… Нужен солист. Этим солистом по праву можете быть сегодня только Вы – коллега Быкова по «Гродненской правде», соратник, помощник Быкова-писателя, читатель, критик, жена Быкова, спутница жизни.

[…] сегодня работал в читальном зале, с подшивкой «ГП» за 1964 год; есть там и Ваша статья о концерте ансамбля «Неман» во Дворце съездов.     

Я – чужой для Вас человек, а чужому верить нельзя […].

[…] Высылаю Вам несколько фрагментов книги. Это не значит, что они 1:1 будут в итоговом «документе», но по ним можно составить некоторое представление о моем пере, моих поисках, надеждах и т.д.».

 

Ты смотришь в небеса? Иль ты забыл о том,

Что бог – не в небесах, а здесь, в тебе самом?

                       (Ангелиус Силезиус “Изречения”)

 

Написанное за компьютером и распечатанное письмо Ирине Михайловне Быковой так и не отправлено – осталось фактом бесполезной эпистолы. Остался цифрами и телефонный номер квартиры. В одно из посещений Минска я долго кружил вокруг «кремлевской стены», частью которой является дом, где живет Быкова. Загадал: если встречу вдруг Ирину Михайловну, то перегорожу ей дорогу, и тогда, может быть…

Не случилось – не судьба!

Зайдя в Литературный музей, я попросил директора Лидию Макаревич стать посредником: заочно представить меня Ирине Михайловне и сообщить ей о моем желании встретиться с ней. Рука Лидии Витальевны потянулась к телефону, но и здесь я почему-то «замерз», сказал, что сейчас не готов к беседе с Быковой. И позже, когда я позвонил из Гродно в Литературный музей, Макаревич подтвердила:

– Когда снова приедете в Минск, скажите мне, и я позвоню Ирине Михайловне.

 

Не упускай короткий миг!

Миг постиженья сути дела.

          (Матей Шопкин «Миг»)

 

Но я затаился…

Был эпизод и вовсе дурацкий, если не идиотский. В момент первой встречи в Минске со старшим сыном Быкова, Сергеем Васильевичем, я, осознавая всю бестактность своего шага,  заикнулся-таки о посредничестве. Быков сказал, что у него нормальные отношения с Ириной Михайловной, но давно не видел…

Я должен был – с цветами или без цветов – войти в дом Ирины Михайловны. Увидеть ее.  И увидеть рабочий стол Василя Быкова, домашнюю библиотеку писателя, а там уж терпи хоть пинок в зад!

Не постучавшему не открывают дверь…

Чем объяснить мою беспомощность и бязглуздасць? Чем угодно, только не робостью. Здесь нечто сложное – нравственно, духовно, психологически противоречивое. Формулировать не стану, ограничусь вектором-намеком (и я был брошен отцом):

 

Горда отверженность, страданье неизбывно…

                                 (Сантио Витьер «Неимущий»)

 

Были у меня и другие поражения, но по другой причине.

Я предполагал, что в моей книге прозвучат голоса апантаных белорусов – тех, кто на волне «перестройки» шел в колоннах под бел-красно-белым флагом, и не в хвосте, а в голове. Я мог бы назвать три – пять фамилий апантаных, хорошо известных в Гродно и давших согласие на беседу со мной о Быкове. Звони – и встретимся. Звоню – «занят, позвони другой раз». Звоню.  Звоню… Снова звоню. Наконец, говорят: «Позвоню сам». Из опыта знаю: это форма отказа. Терпение лопнуло, и я больше не обращаюсь к апантаным: я ведь не из лижущих, не из сосущих...

 

Из целой тысячи друзей ты выбрал друга – он не друг!

В бесчисленной толпе мужей ты мужа разглядишь не вдруг!

                                                                                (Шакир Бухари)

 

Поэт Юрка Голуб – случай особый. Он знал Василя Быкова, кое-что написал о нем, брал у Быкова интервью. По словам Александра Слащёва – поэта и журналиста, – на рабочем столе Голуба стоит портрет Василя Быкова. Юрка, совсем еще мальчишка, послав в «Гродненскую правду» стихи, получил ответ за подписью Быкова, и он сохранился... Юрка Голуб ломает голову над третьим выпуском литературного сборника «Новы замак», где должны быть «быковские» акценты.  

Казалось бы, нам есть чем поделиться.

На мой седьмой звонок Юрка Голуб ответил:

– Я не адмаўляю, але і не згаджаюся.

То ли Соломон, то ли Троцкий надоумил…

Восьмой раз позвоню спадару Юрке не раньше, чем выпущу книгу о Быкове.

 

Да, поистине духом велик только тот,

Кто спокоен и тверд, кто исполнен бесстрастья…

                                                                     (Видьяпати)

 

С литератором Новожиловым, которого Василь Быков в одном из интервью вспомнил как драматурга, мне не довелось встретиться, но мы поговорили по телефону. Олег Алексеевич сказал, что он был дружен с Быковым, хранит его письма и книжные автографы. Мои глаза ожили, но быстро потухли. Новожилов посоветовал обратиться к Юрке Голубу: тот занят «Новым замком», и там будут опубликованы письма Быкова к Новожилову и текст, соответствующий тематическому замыслу Быковского номера.

– Вы конкурент Голубу, – просветил меня Олег Алексеевич. – И я не могу дать вам то, что предназначено «Новому замку». Вы должны это понимать… Я поговорю с Голубом, а потом позвоню вам.

Как вы думеете – позвонил?

Конкуренты хороши… мертвые.

 

Элисавета Багряна:

«Эх, судьбина, злая долюшка!

Такова уж божья волюшка»

 

Осенью 1949 года в Гродно в судьбы Ивана Лепешева и Василия Быкова бесцеремонно, вдруг  вторглось государство, и вскоре оба оказались на Дальнем Востоке: Лепешев – в лагере ГУЛАГа (Находка, Спасск), а Быков – в землянке Кунашира (Курильские острова). Иван – по приговору Военного трибунала войск МВД Гродненской области (осужден на десять лет), Василий – по «путевке» военкомата, в артиллерию. Такие уж выпали им

 

Вузлы дарог – i лёсу пуцявiны.

                       (Мiкола Мятлiцкi)

 

Профессор Лепешев и Василь Быков – однолетки. Еще одно совпадение: в первой строке  почтового адреса на конвертах писем, посылаемых на родину – в деревни Искозы и Бычки, писалось: «Витебская область». Третье и четвертое сходства: из крестьянских семей, и оба воевали. Иван Лепешев был пулеметчиком, он участвовал в штурмах города Инстербург, крепости Пилау (Восточная Пруссия).

Боевые награды Ивана Лепешева – медали «За отвагу», «За боевые заслуги», «За взятие Кенигсберга». Это – от наших, а от немцев – два ранения, осколок у позвоночника. После двух операций военные хирурги решили, что осколок лучше не трогать: так безопаснее для жизни. И по сей день профессор кафедры белорусского языка Иван Лепешев носит в себе совсем не мистическое железо, а страшную – железную правду о войне…

 

О том, что сгорело дотла, не жалей,

                   о том, что прошло, не сетуй,

А хочешь курить – зажги, затянись

                    другой сигаретой.

                                  (Амрита Притам

                                  «Рассказ об огоньке»)

 

Сегодня я наблюдал, как, беседуя, курят два доктора филологических наук. В позе профессора Лепешева  мне почудилось мальчишеское: войдет учитель, а он быстро спрячет сигарету в рукав. В школе же Ваня не курил, и без бранного слова обходился, пока не стал узником и штукатуром (пятого разряда) на лагерных социалистических стройках… Крыл матом, но и «Толковый словарь» Ожегова и «Русский язык» Виноградова изучал.

Эти книги выслала первая жена Лепешева – Анна, как и муж, школьная учительница. Их медовый месяц длился две недели, а потом Иван, в то время студент-заочник Гродненского  пединститута, был приглашен (в стенах вуза) на Тельмана, где арестован, а потом – после трибунала – брошен далеко за Уральские горы.

 

Ты одинок среди сотен тысяч лиц.

                                               (Рудаки)

 

За что столь суровое наказание?

«Повесть о настоящем человеке» Бориса Полевого учитель русского языка и литературы Лепешев анализировал – вопреки президиуму читательской конференции – на белорусском языке (остальные – на русском). Он не критиковал ни героев, ни духовный мир книги, но сказал, что стиль, поэтика выдают в авторе журналиста. И тогда родилась «кляуза», а в карательных органах вспомнили о Лепешеве… полицейском. Иван познал карцер, перед ним буйствовал человек с пистолетом, и добились-таки нужного «признания».

За что же – «изменник Родины», почему – жертва ГУЛАГа? Так распорядилась судьба Ивана Яковлевича. В витебскую пору юной жизни Лепешева был архидраматический момент: в 1943 году его загнали в полицаи. Улучив момент, бежал, но, схваченный гестаповцами, был брошен в Круглянскую тюрьму. Там его избивали, травили собаками... Спасло то, что с Востока пришли «красные», и сам Лепешев стал солдатом, и тогда… 

 

Стучали зубы костью о кость.

Была в испарине спина.

 

Был первый бой. Была жестокость,

Тупая ночь души. Война.

                                    (Михаил Дудин)

 

Умер Сталин. В 1955 году Лепешев-зэк был отпущен на волю (условно досрочно), а  реабилитирован в 1963 году. В постановлении суда говорилось: «Лепешев в полицию мобилизован в принудительном порядке, никакого участия в карательных операциях не принимал, наоборот, поддерживал связь с партизанами, за что был арестован немцами и содержался в тюрьме до их изгнания. После изгнания немецких оккупантов Лепешев был призван в Советскую Армию, принимал участие в борьбе с немецкими оккупантами, был дважды ранен, награждён».

После ГУЛАГовских лагерей выпускник Оршанского учительского института долго не мог найти работу ни в Беларуси, ни в России: чиновников пугал уголовно-политический ярлык, присобаченный к Лепешеву. Нервы отверженного напрягались до предела.

 

Легче муку терпеть, если мучимся мы по заслугам,

     Кара больней, если мы не заслужили ее.

                                                      (Овидий «Героиды»)

 

Одно время Лепешев думал о трудоустройстве в шахтах Донбасса, с той же целью писал в Сибирь, но получил-таки «классы» на Гродненщине. «Купаловский» пединститут окончил с отличием (заочно), и десять лет учительствовал в деревне Бершты Щучинского района. Здесь Иван Яковлевич написал две книги и кандидатскую диссертацию, а в пединституте – с 1971 года. Предложение ректора Бодакова возглавить кафедру белорусского языка Лепешева не соблазнило...   

Иван Яковлевич известный лингвист, но любимым детищем профессора Лепешева стала фразеология, это корифей белорусской паремиологии – науки о пословицах. В его квартире есть большой шкаф, в котором – сорок четыре ящика. Это уникальная картотека собирателя, жнеца и сеятеля слов, фразеологизмов, пословиц; выписано там и нечто из книг Василя Быкова. Тысячи прочитанных книг, десятилетия интеллектуального труда, лекции, собственное собраниесочинений в сорока пяти книгах, и на подходе к печатному станку сорок шестая...

 

Я знал и труд и вдохновенье,

И сладостно мне было жарких дум

   Уединенное волненье.

            (Пушкин  <В. Ф. Раевскому>)

 

Полистаем «Дазнаннi». В этой книге профессор Лепешев – ученый и гражданин, патриот, белорус. У него не поворачивается язык петь осанну двуязычию. Признавая русский гений Пушкина, Иван Яковлевич не закрывает глаза на его имперско-российские пассажи. Есть в «Дазнаннi» и большой артыкул с размышлениями, навеянными повестью Василя Быкова «Пакахай мяне, салдацiк».

Они познакомились в Гродно, возможно, с подачи Алексея Михайловича Петкевича, организатора читательских конференций в педагогическом институте по произведениям Быкова. На дружеской ноге с Быковым Лепешев не был, как не было и общения в «узком кругу», по честному признанию Ивана Яковлевича. Он не склонен к созданию легенды «о дружбе с великим писателем». Но, если спросить Лепешева, кто из литераторов Беларуси производит на него найвышэйшае ўражанне, ответит: Быков – в прозе, а в поэзии – Бородулин...

Эти имена прозвучат и в следующей главе.

 

Фирдоуси:

«Жить буду снова

во всходах мной посеянного слова!»

 

– Однажды (кажется, в 1975 году), – рассказывает профессор Лепешев, – я по какой-то надобности входил в «Главпочтамт» по улице Карла Маркса. А оттуда как раз вышел Василь Быков. Мы поздоровались, и я начал с восхищением говорить, что каждое утро бегаю в киоск, чтобы купить свежую газету «Известия», где печатается его новая повесть «Воўчая зграя».

А что – дальше? А дальше Иван Яковлевич высказал Быкову свое предположение:

– Думаю, что за эту повесть вас уже не будут так бить, как за «Праклятую вышыню», «Мёртвым не балiць», «Круглянскi мост»…

– А кто его знает?! – ответил Быков. – Вот «кiнуў косць – няхай грызуцца…»

Иван Лепешев и Василь Быков, случайно встретившись в городе, где жили и работали, всегда беседовали на матчынай мове.

 

Матуля,

              не цураўся я нiколi

Нi мовы,

              нi гiсторыi твае.

                     (Раман Тармола

                              «Галоўнае»)

 

А между тем матушка Быкова, как и мать Лепешева, была непiсьменная, – значит, и написанное сыном прочитать не могла. Но муж был грамотный, и, смею думать, Владимир Федорович читал своей жене те или иные эпизоды из книги сына. А их Вася, Василёк и даже Базыль, как могли кликать его хлопцы в родной деревне, за свою долгую жизнь прочитал несколько тысяч книг, да и купил уйму…

Сегодня в домашней библиотеке профессора Лепешева осталось около двух тысяч книг, но  прежде было гораздо больше: множество книг роздано при переезде на новую квартиру, часть книг подарена. Мне же Иван Яковлевич, сочувствуя моей потребности в книгах «быковской» направленности, подарил книгу «Калi рукаюцца душы…» c поэтической перепиской (стихи Бородулина) и притчами Быкова, и раньше двумя книгами поделился. Иван Яковлевич продолжает раздавать книги, но Быкова сочинения в шести томах – в строю...

– Читал я все его повести, которые печатались в «Маладасцi» или в «Новом мире», – говорит Иван Яковлевич. – И обычно после прочтения, за какую бы работу ни брался, мысленно снова и снова возвращался к событиям, описанным в повести, к ее персонажам. А они вылеплены как живые, видишь их облик, отчетливо представляешь нарисованные автором картины. Надолго запоминается почти всё, о чем рассказывал Быков в повести. Мне трудно назвать другого писателя, который бы так, как Быков, пленил читателя, целиком захватывал его...

Книги талантливых писателей

 

Лучше (…) раскроют нам мысли людские,

     Даже если они скрыты глубоко в сердцах.

                     (Древняя Греция, анонимный автор)

 

Василь Быков периодически приглашался в Гродненский пединститут.

– Раза два был я на читательских конференциях по новым повестям Быкова, – вспоминает профессор Лепешев. – Однажды обсуждали повесть «Обелиск». Руководил конференцией Петкевич. За столом сидел и Василь Владимирович, он слушал, что говорили выступающие преподаватели, студенты, отвечал на вопросы читателей. Доцент Посевцова чуть не силком принудила и меня сказать слово об «Обелиске». Я что-то говорил похвальное о повести, сказал, что «Маладосць» с напечатанным в ней «Обелиском» мне еле удалось найти в одном из киосков за Неманом. Помню: один читатель стал осуждать Мороза, который, мол, и учеников не спас, и сам погиб. Потом взволнованно выступил доцент Григорьев: «Мороз – учитель от Бога! Дай боже, чтобы все были такие же, как Мороз!»

 

Плохие времена тем хороши,

Что выявленью качества души

Способствуют и казни, и война,

И глад, и мор – плохие времена.

                            (Борис Слуцкий)

 

Потом профессор Лепешев заинтриговал меня тем, как он с помощью Бородулина передал Быкову одну свою книгу и какой опосредованный – опять-таки через Бородулина – получил ответ.

– Многие повести Быкова, в соответствии с его творческой манерой, имеют неясную концовку.   Она заинтриговывает читателя, он – в раздумье. Неожиданная и на первый взгляд таинственная концовка и в повести «Пакахай мяне, салдацiк». – И здесь Иван Яковлевич прибегает к цитате из названной повести, благо, что сейчас нужная книга – под рукой: – Сюда, к Франиной могиле «я [лейтенант Борейко] павiнен быў вярнуцца. Я меў цвёрды намер на тое. I – не вярнуўся нiколi». В одной из четырех рецензий говорилось, что это последнее предложение повести осталось почему-то без каких-либо комментариев. Я же, прочтя повесть, хорошо понял, почему «не вярнуўся» Борейко…

 

Есть в жизни каждой тайная страница

                                (Петр Бутурлин «Тайна»)

 

Послушаем, что говорит дальше профессор Лепешев:

– Мою рецензию на повесть «Пакахай мяне, салдацiк» опубликовали в «Маладосцi». Поместил ее я и в своей книжке «Дазнаннi», которую через Барадулiна передал Быкову (он в то время уже не проживал в Беларуси). Как мне потом в телефонном разговоре рассказал Барадулiн, Быков полностью согласился с тем, о чем я написал в рецензии…

Я хорошо запомнил злость, которую ощущал при чтении повести «Пакахай мяне, салдацiк». А  злился оттого, что видел в этой повести явные признаки увядания Быкова как художника. Еще потому злился, что в его возрасте (семьдесят лет), когда повесть писалась, автор сам должен чувствовать фальшь, а этого не было, как не было хорошо мотивированных, духовно, психологически обоснованных поступков и размышлений персонажей повести.

Но и сомневался: Быков пережил гораздо больше моего:

 

Кто более страдал, лишь тот один мудрец...

                       (Петр Габбе «Бейрон в темнице»)

 

Злость мешала думать. А когда я прочитал концовку «Пакахай мяне, салдацiк» (раздражал меня и сам заголовок повести), вопрос, почему Борейко не вернулся к могиле девушки, все же промелькнул в моем сознании. Но ограничился предположением: Борейко вернется на родину; молодость, мирная жизнь и бремя забот о хлебе насущной, об утолении эротического голода и т.д. и т.п. быстро залечат раны; да и чересчур «романтична», если не сказать «искусственно» созданная ситуация. Впрочем, таких «искусственных» ситуаций у Быкова пруд пруди, но… ведь и художественное творчество – лишь отражение жизни и личности писателя…

Позже, читая в журнале «Маладосць» рецензию профессора Лепешева «Першая сутычка на парозе мiру», я принял логику размышлений Ивана Яковлевича, как и его аргументы в пользу обоснования своей версии «почему Борейко не вернулся», и они мне показались верными. То,  как сам Лепешев стал «врагом народа», его личная драма обострили ум, развили интуицию, способность понимать, анализировать «злые» ситуации, потому и предвосхитил трагедию лейтенанта Борейко, попавшего на крючок смершовца, карательных органов...

 

Мысленно вместе с тобой прострадал я минувшие годы,

Все перечувствовал вместе с тобой, и печаль и надежды,

Многое больно мне было…

                                     (Алексей Толстой)

 

А главное: сам Быков признал версию и ее обоснование в трактовке профессора Лепешева, а если так на самом деле, то пора и точку ставить. Или все же многоточие? – У кого как личность  заквашена в материнском лоне и обожжена в горниле жизни; здесь единого шаблона быть не может…  

 

Николай Гумилев:

«Память, ты рукою великанши

жизнь ведешь, как под уздцы коня…»

 

Данте, Микеланджело, Стефан Баторий, Якуб Колас, Адам Мицкевич, Василь Быков, Владимир Пантелеев…

Выстроенные в один ряд, эти имена предполагают верную зависимость от эстетических и литературных предпочтений автора. Еще – от ограниченных способностей старого газетчика, долго и много писавшего на производственные темы, найти не казенную, а художественную   форму повествования. И все же начало положено. Если бы эти строки писались в газету, то напрашивался репортаж из мастерской скульптора Пантелеева, вольного узника каменной башни, именуемой «Касей». А рядом высится «Бася», в прошлом водонапорная башня, перевоплощенная в многоярусное гнездовье гродненских художников. 

Мимо башен-истуканов я часто хаживал в студенческие годы… Позже на улице Свердлова, рядом с мастерскими художников, несколько лет жила семья Быковых. Это меня не волновало, пока не взялся писать книгу. Роясь в периодике, я узнал, что Быков, по мимолетной реплике скульптора Пантелеева, заходил в башню. С Владимиром Ивановичем мы знакомы давно, возможно, с выставки на Ожешко, куда я пришел как журналист, но только теперь – 

 

…вхожу, ваятель, в твою мастерскую:

Гипсу ты мысли даешь, мрамор послушен тебе.

                                                 (Пушкин «Художнику»)

 

Так уж вышло, что Владимир Пантелеев – густая грива тронутых сединой волос на плечах – посадил меня лицом к Быкову, фотографическому профилю, ставшему классическим. И здесь – на старой газетной вырезке, прикрепленной к высокому стеллажу, уставленному не только работами скульптора – Быков строг и задумчив, его глаза опущены долу, рука у лба.

– Я не летописец и не веду дневник, – говорит Владимир Иванович. – Но помню, что тогда я только приехал в Гродно, после театрально-художественного института. Моя мастерская была ненаполненной... А знакомство с Быковым состоялось потому, что я знаком с его сыном. В 1991 году Вася жил на Свердлова, он и завел отца в мою мастерскую, на несколько минут.  Быкова знали старые художники, им было что рассказать, но их уже нет, а у меня – всё…

 

Так на свете всё превратно:

Нынче шах, а завтра мат.

                (Федор Достоевский)

 

Еще один «мат» в моей поисковой партии фактов для книги о Быкове?

В моей груди что-то оборвалось: как?! и это всё, что я вынесу из беседы с Пантелеевым?! Надежд на миллион, а в итоге – грош. Владимир Иванович взял большую лупу, приложил к глазу и стал рассматривать в книге цветную иллюстрацию. Но это не было намеком: пора, дескать, сматывать удочки! – лупа легла на место, и тогда – слово за словом – блеснуло золотоносное. Не жилой, а драгоценными искорками в толще пустой породы. Ушел от Пантелеева осчастливленным, словно нес в кармане  скифское золото.

В мастерской, напоминающей кольцо циклопического колодца, я услышал безмолвный «Журавлиный крик». И это не мистика. Это скульптурная работа Владимира Пантелеева – авторский повтор «Журавлиного крика», давно купленного с выставки Министерством культуры. Теперь эта «копия», зачехленная, стоит на верхней полке большими дугами сконструированного стеллажа. Чем не экспонат для гродненского музея?

«Журавлиный крик» вырезан из дерева.

– Эту скульптурную работу я сделал на пятом курсе, под впечатлением «Журавлиного крика» Быкова. В той работе всё построено на ассоциациях. Война. Женщина – с котомкой на спине – покидает родные места, родной дом. Приостановилась вдруг, на одно мгновение, подняла вверх-вбок голову – и увидела в небе… и услышала крик журавлей…

 

Сладок сердцу крик журавлиный

                  над полями, где кончилась жатва.

                                                                 (Калидаса)

 

Сладок человеку крик журавлей, но только не над полями, где жатва справлялась и зябь поднималась вражескими бомбами, минами, артиллерийскими снарядами, и вся эта пашня удобрялась кровью, засевалась пулями, осколками и растерзанными телами…

В домашней библиотеке Пантелеева восемь книг произведений Василя Быкова, и все давно  прочитаны; там и собрание сочинений Владимира Короткевича. Каждый год он перечитывает

«Новую зямлю» Якуба Коласа, и много раз слушал поэтическую музыку «Пана Тадэвуша» – Адама Мицкевича, в перекладзеЯзэпа Семяжона. Любит «Царь-рыбу» Астафьева, волнуют сонеты Микеланджело.

Если посмотреть на два полюса невидимого диаметра мастерской Пантелеева, то на одном полюсе увидишь портрет Быкова, а на втором, на стене – скульптурный профиль Данте; с его «Божественной комедией» Владимир Иванович тоже знаком как читатель. Ему, как он сам выразился, «не надо много книг», важно – что читаешь и что перечитываешь, важен дух произведения…

 

Сидеть в домашней тишине

       И беззаветно

Впивать живительный родник

В словах проникновенных книг…

    (Эверхард Потгитер «Так и этак»)

 

Пантелеев не ощущает языковых неудобств при чтении «Новай зямлі», «Пана Тадэвуша» (в переводе на беларускую мову). Да и откуда им взяться, ведь до девятого класса все школьные науки, включая химию и физику, Владимир изучал на белорусском языке. Потом вместе с родителями он переехал в Могилев и поступил в художественное училище. В городе и началась русизация…

– Весь мой род с Могилевщины, – рассказывает Владимир Иванович. – Думаю, что в девятнадцатом веке фамилия Панцялей была переделана на русский лад… С фамилией Пантелеев белорусу жилось спокойней. Евреи тоже шифровали свои фамилии…

Скульптор Пантелеев изрядно поездил по Европе.

– Четыре года назад я был на могиле Данте, в церкви Санта Мария дель Фиоре, и был в доме, где жил Данте, в центре Флоренции… А то, что вы назвали «скульптурным профилем Данте»,  – моя студенческая работа.

 

Меня, я помню, это окрылило…

              (Данте Алигьери

             «Божественная комедия»)

 

«Великий Дант» и Быков… Я не возбуждаю ассоциации, которые могут возникнуть при сопоставлении этих фамилий и творчества двух художников. Для меня актуальней то, что скульптор Пантелеев уже приложил свою руку к «Журавлиному крику» Быкова, однажды окрылившему студента театрально-художественного института. И был еще эпизод, когда скульптор взялся за работу, связанную с увековечиванием памяти Быкова в Гродно.

– Это было десять лет назад, – вспоминает Владимир Пантелеев. – Нам было поручено посмотреть, где какие мемориальные доски разместить. Тогда речь шла о Витовте, Орде,  Иодковском, Быкове, Дубко… Мемориальную доску Быкова мы предложили установить на фасаде редакции «Гродненской правды». Я даже эскиз сделал, и отдал. Тот эскиз где-то потерялся… А я храню портрет Быкова. Это моя мечта – сделать доску Быкова.

 

…у людей еднают славу безсмертную

Век веком на потомстве пребывающую.

                                      (Леонтий Мамонич

                                      «На герб Льва Сапеги»)

 

Придет время, и конкурс объявят? Поздновато…

Учась в институте, Владимир Пантелеев время от времени видел Быкова: «пару раз» на республиканских выставках. На одной из них был показан скульптурный портрет Быкова, вылепленный Геннадием Ильичом Муромцевым.

– Но чаще я видел Быкова в Доме литератора, – говорит Пантелеев. – Туда мы, студенты, ходили на встречи с литераторами. Были абмеркаванні тех или иных произведений. Быков больше молчал…

Вот и все, что я узнал о незримом тандеме «Пантелеев – Быков». Но и увидел в мастерской скульптора – ниже и правее Данте – полдюжины спиннингов. И тогда же узнал, что с Васей Быковым, младшим сыном писателя, Панцялея познакомил историк архитектуры, краевед Игорь Трусов, один из заводил рыболовецкого хобби. Парами и втроем рыбу ловили.

– У меня с Васей много было рыбалок, – говорит Владимир Пантелеев. – И дважды на Кольский полуостров ездили вместе, лососей ловили. В июне 1996 года Вася ломанул за пятьдесят километров в Кандалакшу, чтобы дать батьке телеграмму – поздравить с днем рождения… Тогда мы останавливались на базе «Колвица». Там озеро превращается в 18-километровую реку, которая впадает в Белое море.

 

Опять волнует вдохновенье

Мой хмурый, мой пытливый ум.

                       (Константин Льдов)

 

Для чего, спросите, в первой строке этой главы упомянут Стефан Баторий? Это портрет короля, изображенный в книге «Великое княжество Литовское», рассматривал сквозь лупу Владимир Пантелеев. Очевидно, ему нужны детали, нюансы, чтобы дальше лепить Батория. Когда я «сматывал удочки», Пантелеев сильными руками поднял Стефана Батория, поставил на скульптурный станок – король завертелся, как глиняный горшок на гончарном круге, и, кружась вверх, быстро вознес свою голову над своим создателем.

Придет время, и будет в городе Гродно памятник польскому королю?!

И придет время, когда в городе Гродно откроют памятник нашему земляку, белорусскому писателю Василю Быкову. А пока наши мудрые чиновники даже почетным гражданином не титуловали человека, который так любил их, как и Юпитера, любил до сердечного озноба…

Но ведь и Гродно прославил.

 

Эдуардо Карранса:

«Звук у времени – неслышный,

звук – как будто сердца стук»

 

В городе Гродно, на улице Пушкина, в доме номер (не скажу), в квартире без номера, если искать его в золоте или серебре цифр, живет поэт. Зовут поэта, как и Пушкина, Александром. Это – Александр Слащёв, из Забайкалья в первой юности к нам занесенный. Повторяю: поэт, но и, добавлю, сказочник, потому и мудрый, а по совместительству – журналист. А прежде  студент-математик ГрГУ, школьный учитель, звукорежиссер, инструктор по туризму, корреспондент, студент Белорусской академии искусств, режиссер в Гомельском драматическом театре, режиссер-постановщик в Гродненской филармонии…

Живет Александр Слащев в квартире под номером «13», из нее я и вынес 18 января 2014 года книгу стихов «Угол», с автографом поэта. В прошлом году рукопись «Угла» стала победителем областного литературного конкурса имени Тётки (Элоизы Пашкевич), а в награду двинули ее к печатному станку, за казенный счет. Когда Наталья, дочь моя, прочитала: Александр Слащёв (цветное фото на белой обложке), – тут же сказала:

– А мы его сказки в «Незнайке» читаем.

Его и «Литературная газета», и «Комсомольская правда», и журналы публиковали...

А я, спустя день-другой, читал и перечитывал – среди прочих – стихотворение Слащёва «Колыбельная для взрослых». Когда Андрюс, внук мой, сам станет дедом, тогда и поймет, почему…

 

Мы уже не увидим слёзы у куклы.

Нас уже никто не поставит в угол.

……………………………………………

Мы, закрыв глаза, одну видим краску,

потому что никто не расскажет сказку.

                                       (Александр Слащёв)

 

В ореоле головы и в бородке поэта – разлив седины, но в сердце – всё еще палитра… Не мешало бы и пол-литра, но мы сидели умно и трезво, погрузившись в мягкие кресла. В мои глаза то и дело бросалась Венера Милосская, скульптурой тела дразнившая книжные полки да иконописные сюжеты. Перед глазами – портреты Высоцкого, Иосифа Бродского – кумир Слащёва. Сбоку автограф барда Розенбаума (в рамке), за спиной – мадонна Литта и тело гитары, заждавшейся: когда же натянут хотя бы одну струну! Сидели мы, как в горном ущелье… между рок-н-роллом, джазом, прочим «металлом», загнанном в пленку. Умопомрачительное количество лент на полках – Земной шар запеленаешь.

 

Ходит весь мир ходуном,

Кто музыкой пьян, кто – вином.

        (Антуан Купидон «Карнавал»)

 

И – был в этой комнате еще один собеседник, немой, но зримый – фото дочери Слащёва, Наташи, поэтессы, артистки, режиссера. На снимке она стоит, в рост – совсем еще весенняя, шестнадцатилетняя.

С Александром Слащёвым мы знакомы давно, и я ценю его, как поэта, больше, чем других мужчин Гродно, искусством опьяненных. Он когда-то и в «мою» редакцию приносил стихи,   теперь же нужда в Слащёве особенная: он – знал – Быкова!

Студентом «купаловского» физмата Александр стал в 1972 году. Серьезно же писать стихи  начал с шестнадцати лет. Его «Весенние ветры», «Пора прощания», что-то еще опубликовала «Гродненская правда». В редакцию «ГП» Слащев не приходил, а слал туда письма со своими стихами, и, бывало, получал ответный лист от Быкова. Так, 11 декабря 1972 года Василий Быков, литературный консультант, писал:

«Уважаемый тов. Слащев! Из Ваших стихов больше других нам понравилась «Тишина», которую редакция, возможно, напечатает в очередной литстранице. Желаем Вам творческих успехов» (копия оригинала под 5831).

А теперь читаем и вслушиваемся в «Тишину»:

 

Тишина, тишина: в облаках, на Земле,

на росинке, луче, журавлином крыле,

на плетне, на крыльце, на колодце без дна –

тишина, тишина, тишина, тишина…

Опустилась на все перекрестки дорог…

Позабыли они поступь пыльных сапог.

Заросли все окопы, воронки и рвы

там, где глохли атак пересохшие рты,

где гудела броня, как набат над страной,

где хрипел политрук, поднимаясь: «За мной!»

Сорок первый кровавый и проклятый год!

Ничего нет страшнее молчания рот,

отступавших под взглядами малых детей,

стариков, пацанов, молодиц, матерей…

Там, где «мессеры» рвали небес синеву,

я стою. Я ушедшее время зову.

И оно отзывается радостно мне:

«Тишина, тишина, тишина на Земле!»

                      (Александр Слащёв «Тишина»)

 

– Еще до встречи с Быковым я выслал ему большую подбору стихов, и получил письмо, где Василь Владимирович писал, что мои стихи для газеты несколько усложнены. И посоветовал послать в военный журнал, по роду службы. Вероятно, Быков рассудил: если я, по адресу на конверте, живу в Фолюше – значит, военнослужащий, может, и офицер. А мне тогда было шестнадцать лет…

Стихотворение «Тишина» так и не вышло к читателю. О причине отказа Александр узнал в редакционном коридоре, где он встретился с Быковым. Тогда Василий Владимирович сказал автору «Тишины»:

– К сожалению, Александр, ваше стихотворение не будет опубликовано. А причина простая: в нем вы пишете о времени отступления Советской Армии, о времени поражений, а в настоящий момент всем хочется, чтобы мы воспевали победу, явную победу. Я считаю, что это неверно: о войне надо писать полностью, писать правду – от начала до конца. А стихи у вас хорошие...

В тот момент студент Слащёв вряд ли знал, что в 1972 году исключили из рядов КПСС друга Быкова – писателя Алексея Карпюка, а несколько раньше – доцента Бориса Клейна. Сам Быков познал жестокую головомойку, и он невольно «редактировал» и самого себя, и тех, кто нёс в редакцию свои стихи. Над литературным консультантом был редактор, а над редактором – учредитель «Гродненской правды». Так что и Быков на очной ставке с совестью сказать понужден:

 

Неволю мысль цензуре в угожденье…

                                                 (Лев Мей)

 

Если полистать подшивку «ГП» да обратить внимание на ее литературные страницы, и не только литературные, то убедишься, что там много стихов ура-патриотических, избыточно «коммунистических», чересчур «ленинских», «победоносных». Они не нравились Быкову (чаще других стихов лишены поэзии), – но «красный день календаря» обязывал…

Однако вернемся к Слащёву. Когда и как он вошел в редакцию «Гродненской правды»?

В газете, где-то в уголке, появлялось объявление о предстоящем заседании литературного объединения. Александр, первокурсник, написал Быкову письмо, где спросил, может ли он прийти на заседание литобъединения. Быков ответил: «Приходите».

– И я пошел в редакцию, и впервые увидел Василия Владимировича. Это было в 1972 году, – рассказывает Александр Слащёв. – Я приехал из России, там мы Быкова «не проходили», и я  Быкова не читал и ничего толком о нем не знал. Знакомство с его творчеством начиналось с фильмов «по Быкову».

А дальше я услышал такое, чего еще ни от кого в Гродно не слышал:

– Произведения Быкова взывают к высокой нравственности. А высокая нравственность,  высокая правда – и есть главная составляющая истинной поэзии. Поэтому, несмотря на то, что Василь Быков писал жестокую, окопную правду, прозу Быкова я считаю глубоко поэтичной, а самым поэтическим произведением Быкова считаю «Альпийскую балладу».

 

       …даже ангелы в раю недаром пали ниц

Пред человеком, чья любовь не ведает границ!

                                   (Дурбек «Юсуф и Зулейха»)

 

Вспомним: Достоевский называл себя поэтом.

Какими запомнились Слащёву редакционные сборы литераторов?

– Когда я был студентом, – рассказывает автор «Угла»,– на заседания литературного объединения приходили не только пишущие, но и режиссеры, художники, которым было  интересно общение. Часто по поводу услышанного высказывался режиссер телевидения Виктор Куц. Запомнились писатель Петр Лисицын, прозаик Евгений Кухта, Анатолий Мацаков. Мария Шевчёнок была…

И здесь мне вспомнилось, что и я, редактор, был инициатором создания литературного объединения при газете «Маяк», и, по просьбе пиитов, его председателем. Время от времени мы собирались, читали «избранное», а потом публиковали в газете подборку стихов одного из авторов и, непременно, фото премьера: знакомьтесь – поэт! Казалось, дело – нужное, а наше общение – сердцу, душе теплое…

 

Скажи, где эти времена? –

Они далёко, ах, далёко!

    (Веневитинов «Новгород»)

 

– Мне не совсем было интересно на тех заседаниях, – вспоминает Слащёв. – Все проходило достаточно быстро: почитаешь – кто-то выскажется – другой читает… Мне казалось, что это очень суетливо. Выступающих было много. Время шло быстро. Тебе хочется еще что-то прочитать, но ты должен уступить трибуну другому. Иногда говорили: «Это оставьте в редакционном портфеле». Видно, предполагалось, что может быть опубликовано…

Я уж давно не читатель газет, но было время, когда без «Гродненской правды» не обходился. Когда на глаза попадалась новая литературная страница, сначала искал глазами стихи Слащёва, потом Бочарова, как несколько раньше – Кирюхина, который приходил в наш редакционный подвал, в «Сельскую новь» (теперь «Перспектива», где и работает Слащёв). У Кирюхина случались хорошие стихи, а сам он был скроен без ГОСТов и СНиПов, не соскучишься.

У Слащёва не было особых отношений с Быковым. Вне редакции, где встречались часто, и литературного объединения могли случайно пересечься, и тогда (например, в парке) Василий Владимирович спрашивал: «Как пишется?». Это был основной вопрос Быкова. О чем же еще мог спрашивать поэта

 

Человек высоких устремлений…

Искусства своего великий мастер [?!]

         (Гауптман «Потонувший колокол»)

 

– Быков произвел на меня впечатление человека немногословного, человека, который больше слушал, чем говорил, – вспоминает Александр Васильевич. – А говорил он ровно, не повышая голоса, даже с ощущением внутреннего неудобства, когда вынужденно критиковал. Тогда мне казалось, что Василь Владимирович тяготится ролью наставника, скорее всего ему хочется заняться другим делом…

Вот и всё, что я выпытал у Слащёва о Быкове. Поэт и режиссер, он говорил без апофеоза, но с чувством, когда понуждал момент. Во второй половине нашей беседы Александр подвел меня к ноутбуку, и на экране побежали поэтические строки второй книги Слащёва, электронной. И вот: замерла «Тишина» – уже знакомые мне строки. И лишь одна – под заголовком – новая строка: Василю Быкову.

Спустя сорок пять лет – посвящение…

 

Алексей Толстой:

«Нет событий без следа:

прошедшее прискорбно или мило…»

 

Пианино молчит, а пальцы музыканта и композитора Виталия Родионова – автора трех опер, пятидесяти романсов и… пяти книг – в безмолвном полете. Молчу и я, глядя на пальцы маэстро. В том полете нет внешней силы проявления. Пальцы Родионова напомнили мне караван птиц, вытянувшихся в одну линию, без просвета между ними, настолько птицы те далеко. Птиц не слышно, но синусоида крыльев жива… И звучит женский голос. И произносится имя, ради которого затеяна эта встреча, – Василь Быков.

Когда найдено нужное, Родионов, освобождая место за рабочим столом, говорит:

– Вадим, ты садись за компьютер, а я прилягу: сердце пошаливает...

 

Без спешки, господа могильщики, без спешки!

        (Сен-Поль Ру «Надгробное слово поэтам»)

 

И у меня сердце пошаливает…

Виталий Константинович уходит в другую комнату, а я, сев за компьютер и кинув пальцы на клавиатуру, общаюсь с невидимой женщиной. Щелкаю по клавише – и снова слышу женский голос, бескровный, потусторонний…

Так работает специальная компьютерная программа для тех, кто «читает пальцами» – по системе Брайля. Я не знаю ни аза той системы, но чтение глазами сочетаю со слушанием того же текста. Сейчас меня интересуют литературные эскизы члена Союза писателей Беларуси Виталия Родионова. Это мастер афористической прозы, ничего подобного в г. Гродно я не встречал. Две книжки высказываний, афоризмов Родионова – «Под сенью мудрости» и «Великая – нежная» (четыре тысячи «пьес») – заслуживают того, чтобы они читались думающими людьми.

 

Ваши священные книги

                          Чистый излили мне свет...

                                  (Прокл

                                  “Общий гимн ко всем богам”)

 

Я выписал в свою общую тетрадь более дюжины миниатюр, но не из книг Родионова, а из электронной версии размышлений писателя, музыканта и композитора о Василе Быкове. Не стану цитировать фрагменты, в которых Быков предстает как «хороший писатель». Также не буду оглашать оригинальные пассажи Виталия Константиновича, в которых имя Быкова он противопоставляет или согласовывает с именами Достоевского, Кафки, Томаса Манна,  Платонова, Шукшина, Германа Гессе, Васильева, Богомолова…

Беру в свою книгу те эскизы Родионова, которые звучат не в унисон с филиппиками в честь  Быкова. Делаю это отчасти потому, что, в очередной раз посидев в читальном зале областной библиотеки, снова столкнулся с «аллилуйя». Я выписал из каталога более трехсот источников информации о Василе Быкове, которые опубликованы в газетах и журналах, и прочитал их. Особенность «быковской картотеки» – отсутствие материалов, где берется под сомнение величие писателя или критикуется Быков как личность и гражданин.

Очевидно, сделано это из высоких побуждений: коль государство не шануе Быкова, апостола белорусской нации, а мы бессильны что-то изменить, то в нашей воле – не отразить в каталоге те статьи, те интервью тех правительственных изданий, где жизнь, творчество, гражданская позиция Быкова искажены, противны белорусскому духу…

Впрочем, я  могу и ошибаться в своих выводах, но

 

Поезд справядлiвасцi

                                      часта спазняецца.

Цi таму, што дзесцi

                                     падоўгу спыняецца?

Цi яго затрымлiваюць

                                        ветры i лiўнi?

Цi ён проста ходзiць

                                      па няўдалай лiнii?

                                     (Анатоль Вярцiнскi

                                     «Поезд справядлiвасцi»)

 

А теперь прозвучат три реплики писателя Родионова, провоцирующие не только эмоциональный бунт, вызванный учащением сердцебиения апантаных белорусов, но и умственное напряжение:

«Василь Быков – это ворон, который пронзительно каркал над погостами Советской страны!»

 «В период развала Советского Союза Василь Быков взял под свое покровительство волков-националистов, рядящихся в овечьи шкуры».

«Василю Быкову выпала незавидная роль быть лидером тёмного, забитого народа».

Такими словами-бичами салонные дипломаты и хитрые политики не хлещут…

А теперь прозвучит вопрошающий голос Миндовга: 

 

Вы – беларусы? Хто такiя?

Ёсць Польша,

Жмудзь,

Лiтва,

Расiя –

Як вы ўшчамiлiся сярод?

Адкуль з’явiлiся? З балот?

З чаго зляпiлiся? З туманаў?..

Такiх падмен,

Такiх падманаў

Не ведаў нi адзiн народ…

                 (Някляеў «Паланэз»)

 

Строки хорошего поэта вклиниваю в текст с целью смягчить «злые» изречения Виталия Родионова. Некляева не упрекнешь в нелюбви к Беларуси и белорусскому, но патриоту не должно мыслить дифирамбами, поэт-патриот должен кровь в жилах разогнать и мысль возбудить…

Все, что написано выше, есть преддверие, предшествующее рассказу о живых контактах Виталия Константиновича с Быковым. После моего Волковыска, где Родионов родился и жил недалеко от кладбища, где свыше сорока лет покоится прах моей матушки, Виталий переезжает в Гродно, где и становится воспитанником школы-интерната для слепых и слабовидящих. Мне, в то время волковычанину, приезжавшему в Гродно на соревнования, случилось жить в этом интернате, и на меня сильное впечатление произвели книги, читаемые пальцами…   

 

Юность мне первым пушком щеки тогда одевала…

                                                      (Вергилий «Энеида»)

 

Где только ни выступал в городе Гродно Быков как писатель?! Был он, оказывается, и в школе-интернате на Антонова. Там и повстречал и слушал его отрок Родионов. Василий Владимирович был немногословен, но что-то о своей жизни и о своем творчестве юным слушателям и горячим сердцам поведал.

 

Да не оставлю славы я плохой,

Когда закончится мой путь земной.

                                                 (Бердах)

 

– Для учащихся, – говорит Виталий Константинович, – это был хороший пример, который возбуждал желание стать полноценной творческой личностью. В 60-е годы наступила оттепель, молодежь чувствовала потребность в романтических свершениях, ездила на стройки Севера, в Сибирь. И в это время в Гродно возникло творческое объединение «Радуга». Молодежь собиралась в горкоме комсомола. Приглашались поэты, художники, композиторы.

Бывал в «Радуге» и Быков, и военная тема звучала снова и снова...

К художественной прозе и к фильмам о войне у Родионова отношение отнюдь не восторженное…

– Моя мать – ветеран, но я не любил ее рассказы о войне. И не ходил на фильмы о войне, –  говорит Виталий Константинович. – И поэтому творчество Быкова для меня не стало близким. Я описывал любовь, а не войну, – это противоположное…

Сложно реконструировать то, что происходило десятилетия назад. Встречи Родионова с Быковым были эпизодическими, наблюдения – стихийными, фрагментарными, да и большая разница в интересах и возрасте Быкова и Родионова не могла способствовать их тесному общению, но, тем не менее, были и беседы тет-а-тет.

 – Быков всматривался в меня, – вспоминает Виталий Константинович. – Вероятно, думал, насколько этот человек порядочный, честный, можно ли ему доверять, не подсадная ли утка. Это говорит о том напряжении, в котором он жил, и о времени. Быков не каждому доверял, друзей у него было мало, опасностей – много.

 

…для… священных идеалов

Наш век еще покуда не созрел.

             (Шиллер «Дон Карлос»)

 

Как ни много источников питают мой банк-досье о жизни моего героя, в них редко и обычно мимоходом упоминается о деятельной помощи Быкова тому или иному человеку. Речь идет не о рецензионной, не профессиональной, а житейской помощи, когда идут на зов того, кто оказался «в терниях». А Родионов сам причастен к истории, о  которой стоит рассказать. Это было в середине 60-х, годом раньше или годом позже.

– Мне не чуждо милосердие, – говорит Виталий Константинович. – Я общался с инвалидами, больными и помогал им, словом и делом. В гродненском доме инвалидов жил Макс Генрихович Погорельский, инвалид войны, парализованный. Он дважды пытался покончить с собой… Дом инвалидов перевели в глухую провинцию. Погорельский не хотел уезжать из Гродно. Это был творчески сильный человек, он сочинял стихи, а я посылал их московским поэтам. Однажды Макс Генрихович сказал мне, что хочет получить квартиру в Гродно. И тогда я попросил Быкова пойти к нему, сидящему в кресле, в уже опустевшем доме инвалидов… Он мог умереть…

 

Сколько раз на дорогах земных

Меня пригибала усталость – такая усталость,

Что хотелось уснуть на миллион лет…

                                            (Жак Алексис Солнце)

 

Василь Быков пришел к Погорельскому, а потом обратился к властям.

Ветерану войны выделили однокомнатную квартиру в Гродно…

Общение Родионова с Быковым было спонтанным, ситуационным, и в дом писателя был приглашен скорее случайно. Быков говорил о посещении Италии, о своих впечатлениях от увиденных там картин абстракционистов.

– Тогда я удивился, – говорит Виталий Константинович. – Быков отвергал абстрактную живопись… И в музыке он был слабо образованным человеком. Это не Роллан, написавший  историю оперы в трех книгах, и не Шоу, который мог спеть любую мелодию из известной симфонии  или оперы… Быков говорил: «Знаю трех композиторов». И называл Брамса, которого постоянно крутили, когда освобождали Венгрию…

Да, Быков воевал и в Венгрии.

 

Он мир повидал, когда был еще молод,

И пекло судьбы он изведал и холод.

                          (Амир Хосров

                         “Восемь райских садов”)

 

Военные страницы биографии Быкова мы с Виталием Родионовым не листали, а всё то быковское, что запечатлелось в памяти Родионова и в ритме его рассказа записано в тетрадь сразу после Рождества, 8 января 2013 года, перешло в эту главу. Значит, пора браться за новую…

 

Яўгiння Кавалюк:

У памяцi цвёрда трымаеш

тых, хто ў гранiце сiвым…

 

– Этот сундучок, – сказала Софья Павловна, – мне принесли Вася и Сергей. Это было после смерти матери…

Сундучок стоял на шкафу, и я, с позволения хозяйки, осторожно снял его, боясь уронить на пол. Крышка сундучка – черного, инкрустированного соломкой – была покрыта тонким слоем пыли, и Софья Павловна Мелешкевич смахнула ту пыль тряпочкой. В том сундучке лежала не одна дюжина старых магнитофонных кассет, музыка в которых давно застыла: сегодня и «граммофоны» другие, и музыка другая… В том сундучке хватило бы места для всего написанного Быковым, для четырнадцати издаваемых томов.

Пора бы этому сундучку стать музейным экспонатом, как и большой хрустальной вазе, которую я увидел позже в зале, обставленном хорошей и – для своего времени – дорогой  мебелью.

– Точно такая ваза была и в квартире Быковых, – сказала хозяйка. – Эти вазы мы покупали вместе с Надеждой Андреевной. 

Торжественно, но и грустно смотреть на «траурный» – черный с потускневшим золотом соломки – только тем и примечательный сундучок, что к нему прикасались руки Надежды Андреевны Кулагиной и Василия Владимировича Быкова.

 

Я неотступной думой огорчен:

Безжизненным предметам суждена

Большая жизнь, а я, увы, скончаюсь!

          (Федерико Менинни

          «Сущность бытия человеческого»)

 

Ушел в мир иной и муж Софьи Павловны. Когда-то он был шофером адмирала, а потом, обосновавшись в Гродно, сидя за баранкой, возил… После адмирала простым таксистом не прозябают: самые высокие «пассажиры» достались Мелешкевичу в Гродно. Квартиру же он получил на Олега Кошевого, 28. В том же трехэтажном кирпичном доме, только в другом подъезде, жила семья Быкова. Если учесть, что в разное время здесь обитали полковник,  секретарь обкома, то планировку и «квадраты» тамошних квартир можно признать приличными, – даже по нынешним временам, – многим на зависть.

Сейчас этот дом – не Кошевого, а Большой Троицкой, но по-прежнему 28. Если же написать историю его обитателей, то получится интересная многотомная книга, а сам дом мог бы стать, и должен стать, частью литературно-художественного музея города Гродно или, достаточно,  музея Василя Быкова. А рядом – здание Дома народного творчества, где была редакция «Гродненской правды», и там же – типография. И везде – жизнь и дело Быкова…

Здесь, в садовом дворике, и встать бы памятнику Быкову. А может, его семье?

Однажды и я сидел в том саду – на самодельной скамейке, рядом с младшим сыном Быкова. Василий Васильевич рассказывал об отце, а я строчил пером и невольно вспомнил сад своего детства, самый большой сад на Центральной Волковыска. Это был райский сад… Теперь от старого сада почти ничего не осталось, а то, что еще живо, – несказанно дорого мне, как и старый дом наш. Летом я снова приеду к ним…

 

Сердце дома. Сердце радо. А чему?

Тени дома? Тени сада? Не пойму.

          (Анненский «Старая усадьба»)

 

– Этот сад мы вместе у дома сажали, – сказала Софья Павловна. – Саду пятьдесят шесть лет.  Там была беседка. В этой беседке сидела Надежда Андреевна и проверяла тетрадки. Как жена –очень порядочная… Семья Быковых была у меня на сорокалетии. Я накрывала на стол. Всё  лучшее, диковинное приготовила [Софья Павловна работала в районной больнице, шеф-поваром]…  Быковы подарили мне отрез на осеннее пальто – белое, с ворсом.

Софья Андреевна открыла шкаф и достала… то пальто. Хорошо сшитое пальто, по моде лет стародавних, оно и теперь – по своей крепости (неуклюжее – мужское определение) – вернее, долговечнее современного.

И на пальто давней молодости Софьи Мелешкевич я невольно смотрел как на музейный экспонат, и пальто эхом отзывалось на мои поиски чего-то нового, связанного с жизнью героя моего повествования.

– На Новый год я была с мужем у Быковых, – продолжила свой рассказ Софья Павловна. – Карпюк с женой, и Чекины были. Они дружили… А мои девочки, Вера и Люда, дружили с Сережей и Васей, и они ходили к Быковым… Обстановка в квартире Быковых была скромной…

 

Малого ты не желай, но и избытка беги.

                        (Руфин «Золотая середина»)

 

За минуту до знакомства с Мелешкевич я не подозревал, что это произойдет, потому и наша беседа была сплошной импровизацией, и в дом был приглашен нежданно-негаданно. Когда-то не страдавший от энергии профессионального нахальства, теперь я робел, и вопросы вязли на  губах. А когда Софья Павловна коснулась драматической развязки в отношениях супругов Быковых, я и вовсе растерялся. Но рука писала…

Надежда Кулагина (Быкова) рассказала Софье Мелешкевич, в каком шоке она пребывала в ЗАГСе. Тогда Василий Владимирович водил рукой жены, от которой требовалось поставить подпись под документом о расторжении брака. Таким глубоким было потрясение «святой». Так по-христиански отозвалась о великомученице  Кулагиной Датута Бичель, и это определение хранится теперь в моей общей тетради.

 

Алесь Звонак:

«Я не госць на зямлi

гаспадар i шукальнiк старанны»

 

Завершая работу над первой книгой «Чем больше имя знаменито…»,  я обратился к доктору медицинских наук, профессору кафедры медицинской анатомии и генетики ГГМУ Александру Островскому с предложением написать о нем очерк. Категорического «нет» не последовало, как это было с поэтессой Данутой Бичель (сказала: «Мне это не нужно; у меня есть Бог и ксендз»), а прозвучало обнадеживающее «через два года»…

Шло время – позади два года, и была в разгаре работа над второй книгой «Чем больше имя знаменито…». Помня давний «договор» с Островским, я вторично обратился к нему с тем же предложением. И что в итоге?

«Отлуп», недвусмысленный и бесповоротный «отлуп»!

 

Благодарю за то богов,

Что дух мне дали непокорный.

       (Уильям Хенли «INVICTUS»)

 

Чем же объяснил профессор Островский свое нежелание «войти» в мою книгу?

– Я не желаю быть среди…

И здесь Александр Александрович произнес одно-единственное слово – литературное, часто употребляемое, но – как ни крути, как ни верти – не имеющее положительного содержания. Не стану воспроизводить то слово, но суть в том, что Островский принципиально отличается от моих героев – от двадцати пяти профессоров, включая пять ректоров трех гродненских университетов, парадные жизнеописания которых вошли в мои книги.

В чем «внешняя» разница между ними?

В повседневной жизни, на кафедрах они разговаривают на разных языках: Александр  Островский – на белорусском языке, остальные профессора, герои моих книг, – на русском, кроме профессора Ивана Ковкеля, знатока белорусской истории (увы, ушедшего из жизни…). Помнится, в начале века я брал интервью у профессора Островского. Он говорил со мной на «матчынай мове» и хотел, чтобы и в газете его ответы такими звучали, но это затруднялось моей «непісьменнасцю». И тогда мы договорились, что во врезке будет написано, что Островских отвечал на вопросы газетчика по-белорусски.

 

Как б не мова,

                        даўно б мы растаялi,

Расплылiся iмглой мiж чужых,

Збеглiў вырай стаяю…

Але ж з мовай –

i мы будзем жыць.

(Наталля Арсеннева “Жыве Беларусь”)

 

«Внешняя» разница, о которой я только что написал, фактически есть внутренняя, глубинная разница, характеризующая Островского как личность, гражданина, белоруса. Пришло время, и Александр Островский стал Алесем Островским, который взвалил на себя ответственность за белорусское Адраджэнне. Об этом я еще напишу, а сейчас переключусь на то, чем два года занимаюсь, – перевожу стрелку на Быкова.

Значит ли это, что профессор Островский, всю жизнь проживший в Гродно, знал Василя Быкова, общался с ним и теперь расскажет нечто такое, что обогатит наши знания о жизни,  творчестве, деятельности Быкова? Нет, не значит, как не значит, что если сам Островский и младший сын Быкова Василий, учась на одном курсе Гродненского мединститута, имели общий друзей, то и сами были дружны. Нет, их учеба протекала  в разных «потоках», и однокурсники Александр Островский и Василий Быков практически не общались.

Кем был писатель Быков в глазах преподавателя и молодого ученого Островского, который работал над докторской диссертацией и – параллельно – в 1986 году, по его же словам, ушел в политику? Ответ был метафорическим:

– Быков, как в час язычества, – бог на Олимпе.

 

…бронза можа стаць звычайным прахам,

А прах бяссмертным, бронзай можа стаць.

                                               (Аляксей Зарыцкi)

 

На волне «перестройки» в Гродно стал действовать культурно-просветительский клуб «Паходня». От заседания к заседанию его постоянные слушатели все больше узнавали об истории, культурном наследии Беларуси. Здесь густо звучала белорусская речь, и вся атмосфера клуба возбуждала национальные чувства, будоражила мысли о возрождении белорусского духа и белорусской государственности по европейскому «узору».

И чем ярче горела «Паходня», тем мрачнее становились лица чиновников.

Александр Островский, в то время член КПСС, посещал заседания «Паходні», и это не осталось незамеченным в мединституте. И вот однажды секретарь парткома дал понять Островскому, что «Паходня» не то заведение, которое следует посещать коммунисту.

– А что плохого делает «Паходня»? – спросил Островский.

– Ничего плохого, но ходить в «Паходню» мы вам не советуем. 

– Как хотите, а я буду ходить, – «подвел черту» Островский.

У секретаря парткома не нашлось контраргументов, и Островский продолжил общение с «Паходней». Благодаря клубу Александр все больше склонялся к инакомыслию, к переоценке ценностей.

 

Живем мы в мире два мгновенья –

Одно рассудку отдадим.

      (Вольтер «К мадам дю Шатле»)

 

В годы перестройки в нашем городе было несколько центров, вокруг которых собирались «националисты», и были персоны, особенно яркие, словно магнитом, притягивающие к себе. На этом фоне ярко выделялись два интеллектуала: директор Института биохимии академик Юрий Островский и доктор исторических наук Михаил Ткачев (ГрГУ). Профессор Ткачев восхищал своей эрудицией, умением держать «за уши» любую аудиторию. Среди его поклонников был и Александр Островский.  

Профессор Ткачев, в то время коммунист, приходил на заседания клуба «Паходня». Его «доклады» были, с одной стороны, академически просветительскими, а с другой – идейно нетрадиционными для советской яви. Например, то, что он говорил о Василе Быкове и его творчестве, подтолкнуло Островского другими глазами посмотреть на ветеранов Великой Отечественной войны.

– Раньше я думал, что все ветераны – святые, – говорит профессор Островский. – Ткачев в общих чертах рассказал в «Паходне» о Быкове, его боевом пути, о тяжком ранении, братской могиле, в которой, считалось, похоронили Быкова… И этот человек, говорил Ткачев, пишет правду о войне. Одни воевали в окопах, другие – в штабах и заградительных отрядах. Есть одни ветераны, сапраўдныя, как Быков, и есть другие, которых надо судить... Благодаря «Паходне» взгляды мои менялись.

 

                       Прекрасные мечтанья

рассыпались однажды в пыль и в прах…

                                              (Иван Цанкар)

 

И возникли новые бел-красно-белые, под знаком «Пагоні» мечтанья, пред которыми Алесю Островскому еще предстояло преклонить колено, чтобы произнести клятву верности белорусскому Возрождению. В Гродно самыми близкими по духу стали для Островского Николай Ворон, Александр Михальчик, Валерий Задаля.

Осознанное и заинтересованное вхождение Островского в политику шло по восходящей, и с момента основания Белорусского народного фронта это уже сябра БНФ. И не формально, а как деятель, способный на неординарные, бунтарские поступки, которые противоестественны нынешнему корпусу ученых мужей и академических преподавателей Беларуси.

У каждой идеи и общественного деятеля свои кумиры. Были они и у Алеся Островского, и среди них – бог-олимпиец Быков.

– Впервые я увидел Быкова в начале 90-х годов, – рассказывает Александр Александрович. – Тогда Быков вместе с Китом приехал в Гродно. Здесь они встречались с начальством ГрГУ, по проблеме организации Белорусского национального университета. А потом прошла встреча с общественностью, преимущественно студентами. И я там присутствовал, как общественный деятель, сябра БНФ. Мне важно было увидеть Быкова и Кита. Я не помню, о чем говорили Быков и Кит, но… Я бачу! Я бачу! Я видел людей легенды!

Мы знаем, что Василь Быков стоял у истоков создания БНФ, и даже «немое» присутствие писателя на той или иной трибуне, в том или ином президиуме по делам БНФ возбуждало и объединяло белорусов.

 

Пад штандар бел-чырвона-белы

Гартуйся, раць, адважна, смела

…………………………………

Пад знак ЛiтоўскаеПагонi

………………………………………

Спяшайся той, хто к волi рвецца,

У кiм беларуса сэрца б’ецца!

          (Уладзiмiр Жылка «Поклiч»)

 

Александр Островский, как член Белорусского народного фронта, был деятелен и в городе Гродно, и в столице. В Минск он приезжал как сябра сойма БНФ и – был такой период – как руководитель комиссии по гражданским связям. Полтора года занимался проблемами пиара (пропаганды), и это подтолкнуло его к изучению технологий манипулирования сознанием человека, электората.

За полтора года Островский провел пятьдесят (!) заседаний возглавляемой им комиссии. В столице он занимался делами БНФ (комиссии) в выходные дни. Случалось Островскому и на вокзале ночевать, и с провокациями со стороны известных служб сталкивался. И вникал в стиль работы руководства БНФ (председателя Вінцука Вячоркі), и многое ему здесь не понравилось. Гранты (деньги) поганили отношения в верхушке БНФ. Александр Александрович видел, что БНФ теряет святые ориентиры, мельчает…

– Предложения нашей комиссии не принимались, – вспоминает профессор Островский. – За полтора года я посивел…

У Алеся Островского короткая стрижка, и плотная седина украшает его крепко и гордо посаженную, как у римского патриция, голову. И та же седина клинышком обрамляет его губы, придает портрету академическую утонченность.

 

Пора нам порядок в наших седых головах навести.

            (Дюла Ийеш «Строки, выпавшие из текста»)

 

Профессор Островский систематизировал свои знания об эволюции БНФ и, наведя порядок в седой голове, вышел в 2004 году из БНФ по собственному заявлению, хотя в 2003 году был кандидатом на пост председателя БНФ, и набрал 27 – 28 процентов голосов. Он мог стать вожаком БНФ, однако крайне некорректные действия руководства БНФ, искусственно сузившего участие в съезде сяброў Фронта, противников Вячоркі, предрешило итоги  голосования... Так считает Алесь Александрович.

В 2004 году профессор Островский принял участие в выборах в Верховный Совет и, по предварительному опросу избирателей, уже в первом туре выиграл выборы, но официально голоса подсчитывались по традиции, фактически без контроля со стороны наблюдателей. И снова некорректно поступили столичные вожаки БНФ: обещали одно финансирование, а   фактически поддержка кандидата была копеечной. Островскому было стыдно и больно раздавать те гроши активистам, собиравшим в его пользу подписи избирателей…  

Накипело!

 

Что, сердце, советуешь мне? –

Остаться и стать бессловесней

Портрета на серой стене,

Стать тени в окне бестелесней?

              (Франсис Вьеле-Гриффен)

 

Вскоре Алесь Островский вышел из БНФ. Означало ли это, что он стал бессловесным и бестелесным? Не будем торопиться с выводами. В Беларуси бессловесным и бестелесным профессорам начальство не предлагает выбор: или увольняйся с работы по собственному желанию, или… судебная тяжба по трем статьям, включая уголовную. Об этом мы еще расскажем.

Общеизвестно, что в конце 90-х годов и Василь Быков, видя раскол и прочие факты, не красившие БНФ и его руководство, отдалился от Фронта. В 1999 году, когда у руля БНФ оказался Вячорка, Быков вместе с Бородулиным дважды, по наблюдениям Островского, приходил на минский сойм БНФ.

– Тогда Быков и Бородулин плечом к плечу сидели в первом-втором ряду, а я сидел рядом, на расстоянии вытянутой руки, – рассказывает Александр Александрович. – Даже мысль возникла – дакрануцца рукой, далучыцца… На сойме Быков не выступал. Вероятно, пришел послушать, понаблюдать, сделать для себя какие-то выводы…

Выйдя из БНФ, профессор Островский не изменил белорусскому делу: из сферы политики Алесь Александрович перешел в сферу идеологии. Теперь его сайт в Интернете действует под лозунгом «Беларусь – наша зямля», с 2006 года.

– Это идеологический сайт, – говорит Александр Александрович. – Главная задача сайта – формировать представление о том, что такое нормальное государство, нормальная людская цивилизация, на каких принципах должна быть организована, чтобы не угрожала гибель, а    прогрессивно развивалась.

 

              …поседевших философ

Мудро решает один из «вопросов»:

«Истина где? На тернистом пути

Можно ли эту святыню найти?»

                         (Гомулицкий

                        «Загадочный огонек»)

 

Моя беседа с профессором Островским длилась четыре часа. За это время я мог лишь прикоснуться к его истинам. В его мировоззрении, на мой взгляд, материалистическое соприкасается с идеалистическим, научный реализм – с юношеским максимализмом и романтизмом. Он отрицает церковь, культы, клир, но прозревает Бога и дает шанс на бессмертие, руками и умом сотворяемое. Взгляды же на стратегию, тактику «дела белорусского» – не копия того, что оглашено вожаками, партиями, «сайтами».

В воззрениях профессора Островского есть эклектическое, но это не мешает ему хорошо ориентироваться в практике, которая характеризует нынешнее состояние политических дел, идеологии, общественной морали, национальных, культурных, языковых, социально-экономических перспектив Беларуси.

 

Альберто Рокасолано:

«История – нелегкая штука,

но делать ее – в наших силах!»

 

В лице Островского, первые наблюдения за которым начались в конце 80- х годов, я видел не только беспокойную, мятущуюся душу, способную не только думать, сомневаться, отрицать и  нечто утверждать, но и человека решительных действий. Он преодолел страх, свойственный, как принято говорить, подавляющемубольшинству академических преподавателей, ученых, готов – в ущерб своей карьере и «рублю» – служить идее, восхитившей его и давшей ему смысл дальнейшего существования. Преодолев страх, Островский освободил себя от сакраментальной вассальной зависимости интеллигента от государства.

 

О независимость! Небес первейший дар!

                                          (Петр Вяземский)

 

В свое время, читая книгу Швейцера «Культура и цивилизация», я был ошарашен тезисом: наука перестала быть думающей. Как же так – интеллектуалы ХХ (понимай: и ХХI) столетия перестали думать, если во всех областях науки и производства столько великих достижений, если космос и недра земные, и глубины морские все больше открывают ученым мужам свои вековечные тайны?! Потом, когда стало ясно, что Альберт Швейцер имеет в виду, я, и без швейцеровской философии благоговения перед жизнью, стал думать о своем…

Меня давно волнует мысль: почему умные (ученые) люди в нравственном отношении не превосходят гораздо менее просвещенных и больше зла несут, чем «нищие духом»? Почему, создав оружие, способное расколоть Землю на куски, как глиняный горшок, совершенствуют его? Почему восхваляют цивилизацию тысячи семисот двадцати трех видов колбас и трехсот семидесяти пяти видов кефира? Почему они готовы признать конкурс: «Кто станет первым долларовым триллионером?». Почему, считая себя солью, элитой, ведут себя покорно,  бессловесно, бестелесно, когда зло, зависть, корысть, пошлость потрошат души?

Ответ ясен, но то, что стоит за этой ясностью, угнетает...

 

Род снизился людской. Ушло геройство,

И не на что глядеть теперь луне.

          (Шекспир «Антоний и Клеопатра»)

 

И потому мне симпатичен профессор Островский, одинокий среди своих – своих по университетскому, академическому делу. И хотя я не разделяю часть «канонов» Алеся Александровича Островского, мне приятно видеть человека, который служит идее, преследуемой властью. Мне интересен человек протеста с открытым забралом.

Нужны примеры? Пожалуйста.

Когда умер Василь Быков, профессор Островский стоял в «ганаровай варце каля труны»  ушедшего в бессмертие бога-олимпийца, апостола белорусской нации. Он был и в колонне среди тех, кто провожал покойного к последнему земному пристанищу. Когда на площади Якуба Колоса гроб внесли в автобус, в голове (в душе) Островского возникло тревожное предчувствие: тело Быкова будет «похищено», и тогда траурное шествие распадется на одиноких людей, и многие не дойдут до кладбища…

– И тогда мы с Сивчиком выскочили перед автобусом и стали звать людей, – рассказывает Александр Александрович. – Люди выскочили из колонны, окружили автобус, и дальше, до Московского кладбища, держали автобус в своем окружении. На кладбище я не был у самой могилы, но вдруг увидел, как один венок полетел над головами. Сюрреализм… Летающая тарелка… Потом патлумачылілетел венок от президента… Это и есть квинтэссенция ситуации в Беларуси.

 

Тяжелое время сегодня надгробьем ложится…

                                       (Мантики Рази «Касыды»)

 

Для кого надгробье? Кого хоронят?

«Народ хоронят» – писал в своей поздней притче Василь Быков.

А в середине 90-х годов Быкову был задан вопрос: «Что делать?». Ответил: “Суняць сваё расчараванне і працаваць. Працаваць дзеля нацыянальнай самасвядомасці. Толькі гэта. У нас жа гіне культура. […] …адразу абвальна пяройдуць [на русский язык] кіраўніцтва, эліта, горад ужо перайшоў, засталося яшчэ авалодаць расійскай мовай вёсцы, дзе яшчэ нейкія рудыменты беларускасці захаваліся… І ўсё. І да канца стагодзя гэта будзе абсалютна расійскамоўная правінцыя – Беларусь”.

Василь Быков сожалел, что он не создал условий, вовлекающих его сыновей в белорусскую стихию. Но тогда и время было другое. У профессора же Островского, отца шестерых детей, начало отцовства мало чем отличалось, но потом – с суверенизацией Беларуси – ситуация изменилась. Он и сам заговорил на белорусском языке, и младших детей стал учить «беларусамі звацца».

Сейчас Света и Янка учатся на белорусском.

А в следующем году и Василёк пойдет по их следам.

А чего это стоило супругам Островским? Пришлось даже семейный пикет выставлять – отвоевывать право учить своих детей в белорусском классе, и это в Беларуси! Профессор Островский боролся. И доказал: и один в поле воин. А профессора, преподаватели трех гродненских университетов? Не о них ли сказано:

 

           …мы –

даўлетнiх волатаў,

ў ярме змалеўшыя, – нашчадкi

(Вацлаў Ластоўскi)

 

“Змалеўшыя”…

Оправдываются: история, обстоятельства. Законы, закономерности…

Или фольклор перебирают: сила солому ломит. Умный в гору не пойдет…

Преодолев страх, профессор Островский решается противостоять обстоятельствам, силе, дорожит личной свободой. И действует в пользу белорусского возрождения. С этой целью Островский выходил даже на Майдан в Киеве, когда там решалась судьба «оранжевой» революции.

– Как не поучаствовать?! Украина вырывается к реальной независимости…

Четыре раза, на выходные дни, выезжал Алесь Александрович в Киев, где встречался с депутатами парламента. Среди них был и Василий Чирвоний, заместитель в Украинской народной партии, сторонник сотрудничества с белорусским народом. Познакомился с киевским Филаретом, творцом Украинской автокефальной православной церкви…

И видел Ющенко, на его «коронации» как президента Украины.

– Это самое яркое событие, которое я наблюдал в Киеве, – рассказывает Александр Александрович. – Там после украинских государственных флагов на втором месте были десятки бел-красно-белых флагов. И мне дали подержать белорусский флаг, и я этим гордился… А когда выходил в Киеве на Майдан, то чувствовал – ты помогаешь этой революции, и может случиться, что через твой труп…

 

Распутай Пагоню,

Устань, рыцар слаўны!

Вазьмiў далоню

Наш герб, сцяг дзяржаўны.

       (Уладзiслаў Казлоўшчык

           «Устань, рыцар слаўны»)

 

На кафедре, в рабочем кабинете профессора Островского можно увидеть и “Пагоню” (керамическую, сувенирную), и бел-красно-белый символ – святой для одних, крамольный – для других, хотя и те, и другие называют себя белорусами.

По-разному относятся и к тому, что стоит за понятием “Куропаты”. А если и одинаково относятся (как к великому злодеянию), то реакция на события, связанные с “Куропатами”, разная. А поскольку я пишу книгу о Василе Быкове, то для меня было неожиданностью услышать, что как раз в “Куропатах” и познакомился профессор Островский с Сергеем Васильевичем Быковым, старшим сыном писателя, стоявшего у истоков Мортиролога Беларуси. Познакомились, обменялись рукопожатиями. Это было на вахте…

Был момент, когда над “Куропатами” нависла угроза уничтожения. Она исходила от задуманного строительства кольцевой дороги. И тогда молодежь пошла на организацию в “Куропатах” круглосуточной вахты: разбила армейскую палатку и долгие месяцы стояла бескомпромиссным лагерем. Выстояла.

– Я дважды приезжал в «Куропаты», – рассказывает Александр Островский. – И оба раза  ночевал в палатке. Это было зимой. В позднее время дежурил у печки, следил за огнем. Было ощущение, что ты находишься в лагере НКВД. Я должен был сказать свое слово, потому и приезжал в «Куропаты»…

Здесь – на примере «Куропат» – взгляды профессора Алеся Островского на отечественную историю, и мировоззрение, и гражданская позиция, и этика, и – главное! – поступок, который требует мужества. «Иду на вы!», ввязываюсь в схватку, а уж там – что получится… Другие, большинство, на такие поступки не способны, зато…

 

Спакойныя мяне перажывуць,

Як многiх на вяку перажывалi.

Спакойныя спакойна дажывуць,

Дап’юць вiно, абыдуць перавалы.

………………………………

А нас чакае новы перавал,

А нас чакае новая вяршыня,

Дзе неаднойчы, пэўна, пiраваў

Бог малады на лёгкай аблачыне.

                          (Леанiд Галубовiч)

 

Обо всех перевалах и вершинах профессора Островского я не знаю, но о последнем, об экстремальном перевале поздней осени 2013 года – осведомлен. Александр Александрович дал интервью «Беларускаму партызану» (электронный ресурс Интернета). «Национальный вопрос» в трактовке профессора Островского лишен салонной витиеватой дипломатической обертки, в которую упаковываются даже самые ядовитые и взрывоопасные вещества.

Островский способен резать правду-матку в глаза, не взирая на лица. А когда разгорячится (холодным он, пожалуй, и не бывает), то и в Юпитера критические стрелы мечет без оглядки, теряя осторожность. Так было и на этот раз. Но одно дело – беседа тет-а-тет или в узком доверительном кругу, пусть даже среди идейных противников, и другое – выплеснуть словесную лаву в Интернет. Такое мимо «государева ока (уха)» не проскочит…

В “партизанском” выступлении профессора Островского найдены признаки нарушений трех законов: о президенте; об образовании; и нечто криминальное (клевета).Вот и сказано: или увольняйся по собственному желанию, или судебная тяжба.

 

Можна палiць i святое,

                                        калi нам загад ёсць на тое.

Ты знаеш, i бога самога

Мы можам паслаць на спаленне,

Калi непрыдатны ён стане

Да нашага раптам малення…

                                     (Янка Сiпакоў «Кантрабанда»)

 

Когда мы беседовали с Островским, его «дело» находилось в фазе предъявленного ультиматума. Александр Александрович дал понять мне, что не собирается покидать университет по собственному заявлению. Значит… Поживем – увидим. 

Равняться на таких апостолов, как Василь Быков, – достойно, но не соблазнительно для обывателя – от недоучки до академика... Надо иметь ту же группу крови, что у Быкова и Островского, – белорусскую, мятежную, питающую Адраджэнне. Однако в Беларуси – национальное малокровие “змалеўшых”…

Профессор Островский, прощаясь с Быковым, был на Московском кладбище летом 2003 года. Я тоже был на Московском кладбище, у могилы Василя Быкова, правда, десять лет спустя. Это было летом 2013 года…

Пора рассказать и об этом.

 

Каэтан Кович:

«Все пути стары извечно,

все ведет по жизни к смерти»

 

Не зная ни «Божественной комедии» Данте, ни «Энеиды» Вергилия, спускался я в Киево-Печерскую лавру, мальчишка лет двенадцати. Тогда я шел на пламя свечи, а подойдя ближе, увидел, что свечу держит мужчина в черном, – монах. Лицо монаха было бледным, а тень его вздрагивала, в ней не было контуров человеческой фигуры. Так и шел я от свечи к свече, и – не без тревоги в сердце – поглядывал по сторонам. В одной нише, за стеклом, увидел россыпь монет, в другой, тоже за стеклом, – человеческие кости. Череп не запомнился. Вековая пещерная могила…

 

... хотя носил митру, теперь лежу здесь кучкой пепла.

                                       (Феникс из Колофона «О Нике»)

 

К Московскому кладбищу я выходил из-под земли, ступая по ступенькам «Борисовского тракта». Летел же к нему по тоннелю метро, где успел подумать, что нахожусь ниже могилы  Василя Быкова… И там же, под землей, решил, что, вернувшись в Гродно, еще раз возьму в руки «Энеиду» Вергилия, что бок о бок с Овидием и Горацием, на одной полке.

Так и сделал; и наблюдал, как Эней, герой поверженной Трои, погружается в мистическую обитель, где «мрак унылого Тартара» и «праведный сонм в светлом Элизии». На моих глазах богоподобный Эней встретился с Анхизом – с тенью своего отца-старца, которого вынес на своих плечах из полыхающей Трои; и не вина сына, что Парки бросили прясть нить жизни старца Анхиза. В потустороннем мире Эней трижды

 

      …пытался отца удержать, сжимая в объятьях, –

Трижды из сомкнутых рук бесплотная тень ускользала,

Словно дыханье, легка, сновиденьям крылатым подобна.

                                                               (Вергилий «Энеида»)

 

Ярко светило солнце, и было тихо, и тени от сосен Московского кладбища падали на могилы и надгробные памятники; я же искал «тень» Быкова. Далеко идти не пришлось: она – в пятидесяти метрах от входа на кладбище.

Могила Быкова затаилась под серым финским валуном с автографом писателя «Василь Быков». Надгробье не спрятано ни соснами, ни могилами первого ряда. Предпоследняя могила – вечный дом Михаила Савицкого; выдающийся художник похоронен в нескольких шагах от «генерала военной прозы». Быков высоко отзывался о таланте Савицкого. Еще одно-другое отпевание, и «гробница» Быкова будет заслонена новой могилой… И – не безвестного человека.

Для «простого», для нетитулованного люда на Московском кладбище – своя территория для погребений, в стороне от Пантеона. Нет худа без добра, и ты можешь, стоя у могилы Быкова и скосив глаза влево, увидеть надгробье с военным самолетом. Здесь похоронен Кузьмин, некогда летчик, ставший секретарем ЦК КПБ по идеологии; у Быкова с Кузьминым были замечательно хорошие отношения. Они познакомились в Гродно, у Дворца текстильщиком, потом долго ходили по городу, беседовали. На встречу Быков пришел в берете.

Секретарь Кузьмин, почитавший талант Быкова, брал под свою защиту писателя, когда на того наседали медведи-чиновники и критики. И кофе вместе пили, и нечто мужское, что крепче кофе. А в урочный час уснули крепким – беспробудным сном, и теперь они, как солдаты в строю, в одной шеренге – бок о бок, а над ними скульптурной глыбой высится пясняр Мулявин, с окаменевшей гитарой…

 

Мы все на страшный гроб родясь осуждены,

Всечасно бренных уз готово разрушенье…

                                          (Пушкин «Безверие»)

 

В свой час мне довелось стоять у могил августейших Рюриковичей – в Успенском соборе московского Кремля и Романовых – в Петропавловской крепости Петербурга. Священного трепета не ощутил. Больше переживалось и думалось у могил Пушкина, Льва Николаевича Толстого, Достоевского, Лермонтова, Грибоедова, Янки Купалы, Якуба Колоса, Максима Богдановича; к могиле Богдановича я пришел чуть позже Зенона Позьняка, хотя в Ялту  наведывался и раньше, из разных уголков Крыма. Но это было в прошлом веке.

И только теперь посетил могилу Быкова.

Не стану притворяться и беспардонно лгать: хотя я и давно полюбил Василя Быкова, как героя моего повествования, и хотя неравнодушен к его творчеству и – еще больше! – к жизни Василия Владимировича, мое свидание с ним на Московском кладбище не вылилось ни в диалог, ни в «минуту молчания». Я попробовал скорбеть, – не получилось…

 

О мертвом веки вечные нельзя грустить живым.

                                      (эпос «Песнь о нибелунгах»)

 

Недалеко от могилы Быкова я прочитал на надгробье: «Клецков». Леонид Герасимович был  первым секретарем Гродненского обкома партии; общаться не довелось, лицезрел со стороны, но беседовал с супругой Клецкова, директором первой школы: напрашивался, как газетчик, в дом Клецковых (по капризу читающей публики). Категорического от ворот поворот, чего наглец заслуживал, не получил, лишь услышал от Клецковой нечто о квашеной капусте, о скрипучих половицах, но приглашения в дом не получил…

И опять-таки недалеко от «Быкова» и «Клецкова» я увидел скорбный памятник, одним из символов которого стал средневековый замок. Здесь похоронен доктор исторических наук, профессор Ткачев, главный редактор Белорусской Энциклопедии. Накануне переезда семьи Ткачева из Гродно в Минск я брал у него интервью, в его квартире, уже «запакованной» в чемоданы, свернутой в рулоны... Тогда Михаил Александрович говорил, что Гродно заслуживает статуса города музеев.

Василь Быков знал и Клецкова, и Ткачева. Теперь «гродненская троица» в одном кладбищенском окладе…

Видел я на этом кладбище и по-царски восседающую на бронзовом троне артистку Климову, и  знаменитую Стефанию Станюту, скорбно замершую, как в «Поминальной молитве». В прошлом веке, приезжая в Минск, я любовался их игрой на сцене русского и белорусского драматических театров. Было… было… было…

 

                                Сегодня славе цвесть,

А завтра – тлеть, и в этом бренность мира.

         (Йост ван ден Вондел «Оливковая ветвь»)

 

Было время, и цвела слава Быкова, как цвела слава Машерова, первого секретаря Компартии Белоруссии. Они и рядом восседали, в одном президиуме; и сегодня если и не плечом к плечу, то по одну сторону проспекта Независимости, недалеко ушли друг от друга. Правда, могила Петра Мироновича – в особой кладбищенской центурии, его гранитный памятник-колосс высится над всеми остальными, послушно выстроившимися в затылок вождю. Каста  господствовавшей партийно-государственной элиты…

У каждого кладбища, у каждого Пантеона – своя табель о рангах.

 

О, суета! О, души и умы!

И мир, где только гости мы!

        (Эндрю Марвелл

        «На смерть Оливера Кромвеля»)

 

Однако вернемся к могилам литераторов. Теперь перед моими глазами – темный профиль писателя, который в 1927 году написал замечательный рассказ «У мястэчку». А читался он накануне моей первой поездки в Минск, когда и посетил Московское кладбище. Открыл  ежедневник с цитатами и выписал:

 «Эйдля пiянерка, пiянер i Лёва.

Далiся гэтыя пiянеры Шоламу. Калi толькi даведаўся ён, што яго Эйдля, яго чарнавокi Лёва ўступiлi ў гэтыя «камунiсты», ён […] з лазiнай ганяўся за дзецьмi. […] Хiба зраўняеш ногi яго са спрытнымi маладымi нагамi. I абяссiлены, задыхаўшыся, ён сеў на суседнюю лаўку…»

И я сел на лавку, и продолжил рассматривать литой профиль Лынькова, автора рассказа «У мястэчку».

 «Я долго был под влиянием поэтической прозы Михася Тихоновича, тут мои первые, невидимые ни для кого литературные уроки, наконец, просто приобретение литературного вкуса». Так однажды отозвался Быков о рассказах Михася Лынькова. А теперь они рядом, «учитель» и «ученик», о каждом из которых можно сказать поэтической строкой:

 

Уронил ты свой факел, пылавший высоким огнем.

                      (Сароджини Найду «Памяти Гокхале»)

 

По «московскому» Пантеону я долго бродил один, один – еще живой – среди теней. Потом, как раз у могилы Лынькова, неожиданно вырос, как из-под земли, мужчина с необычным браслетом на руке, который предполагает увлечение астральными науками, в чем я абсолютно профан. Но, к моей радости, это оказался человек, который сегодня не только общается с племянницей Михася Лынькова, ветхой старушкой, но и с младых лет постигал Быкова.

Мужчина назвался Константином Александровичем Мишиным. Послужной список моего ровесника был внушительным: директор Дома кино, начальник общего отдела Министерства культуры, депутат Верховного Совета, служащий Управления делами президента Беларуси, заместитель начальника управления культуры Минского облисполкома, а в свое время – директор мемориального комплекса «Хатынь».

 

На цэлую вёску людзей

aсiрацела планета!

Сталi попелам сiвым

i вочы, i рукi, iўсмешкi:

навек загiнула

     (i нiколiўжо не ўваскрэсне!)

     там песня…

                        (Кастусь Цвiрка

                        «Балада пра Хатынь»)

 

Константин Мишин сопровождал по «Хатыни» Михаила Горбачева, многих зарубежных высокопоставленных особ. Там же наблюдал за съемками фильма работы Климова. В ту ленту, по словам Константина Александровича, был вкраплен и Василь Быков. К Быкову Мишин не подходил, зато беседовал с Алесем Адамовичем. Мой случайный собеседник, в свою пору студент-филолог БГУ, защищал дипломную по «Сотникову» Быкова, тему выбрал сам.

– В своей дипломной работе я показал, как Рыбак шел к предательству. Поставленный перед выбором, Рыбак выбрал путь Сатаны, и я показывал это в развитии. Тогда мои объяснения были проще, без Сатаны, – говорил Мишин. – Руководил моей дипломной работой Иван Науменко, член-корреспондент Академии наук. Ему очень не понравились мои рассуждения, и я был вынужден править даже то, в чем не сомневался…

Надо же такому случиться: заговорил на кладбище с человеком, единственным, кто, как и я,  пришел к «нужной» могиле (я – к Быкову, Мишин – к Мулявину: они женились на сестрах), и тот связан с Быковым! А сколько таких «связанных» в Минске, да и в Гродно?! Есть чему  радоваться, но и есть от чего огорчаться: жизни мало осталось, не встретишься и не поговоришь…

 

Подумай, как жизнь коротка:

Недолговечнее капли, скатившейся с лепестка

                                                 (Хаят Мамуд «Плач»)

 

Уставший физически, но бодрый духовно, я молча бродил по Московскому пантеону и всматривался в «капли, скатившиеся с лепестка», для меня долговечные. В прошлом году я хорошо познакомился с поэзией Пимена Панченко, который много сделал для становления Быкова как писателя. Здесь, на кладбище, Панченко перевоплотился в бронзу... Невдалеке – бюст Кондрата Крапивы, здесь он единственный, чья голова увенчана лавровым венком… Стоял и о чем-то думал у могил Ивана Шамякина (в одной шеренге с Быковым), Ивана Чигринова, Евдокии Лось, Ивана Мележа, Пилипа Пестрака…

Потом углубился дальше в «мистическое» прошлое и прочитал вырезанное в камне: «Петр Бровка (1905 – 1980)», а за ним «Пятро Глебка (1905 – 1969)»… Прошел мимо сотен могил и вдруг увидел звезду на скромном памятнике, одну-единственную на легион могил! Новая эпоха и здесь, на клабище, переписывает историю…

Я полтора часа ходил по кладбищу, как глазами по книжным строчкам – слева направо, от «капли» к «капле», но не сверху вниз, а снизу вверх. И чем выше, тем скромнее и запущенней могилы, а слева от Пантеона – так и вовсе забытые, заросшие. Так умирает время, так гаснет память о человеке…

 

С каким уныньем постигает разум

на тихом кладбище, что здесь любой

так немо канет в пустоту, что даже

не оставляет эха за собой.

         (Луиса де Самбрана «Ночь могил»)

 

В другой приезд в Минск мне случилось беседовать с научным сотрудником музея Якуба Колоса дочерью Алеся Адамовича, Татьяной. По ее словам, к могиле Василя Быкова недавно приходили люди известные, знатные, и среди них, конечно же, белорусские литераторы – их  собрало здесь десятилетие со дня кончины Василя Быкова. Их было не много: белорусские писатели – и те в разных станах: одни – про, другие – контра

После «даты», вероятно, и остались на могиле Быкова две скромные корзинки с невянущими цветами; на лентах: от Саюза беларускiх пiсьменнiкаў – на одной, от Згуртавання беларусаў свету – на другой. Те позолоченные ленточки я развил своими руками, чтобы прочитать написанное, но больше порадовал букетик полевых цветов.

Василька не было, но ромашка еще не зачахла…

Это – на Московском кладбище, здесь последний и – вечный дом Василя Быкова.

А нам предстоит вернуться в Гродно, в 1947 год, когда Василий Быков впервые является в нашем городе. В Летописи города на Немане «Кронон» А. Гостева и В. Шведа это событие отражено одной строкой:

«В Гродно поселяется В. Быков (до1978 г.)».

 

Себастьян Бонди:

«Оставляю мою тень,

что иголкой в улице засела…»

 

Моя тень невидимыми иголками засела в сотнях, если не тысячах, улиц, по которым ходил, разъезжал, шатался. Во Львове и в Одессе, в Новгороде и в Тбилиси, в Бахчисарае и в Старой Руссе, в Рязани и в Казани, в Ереване и в Баку, в Ростове Великом и в Ростове-на-Дону, в Суздале и во Владикавказе, в Риге и в Новороссийске, в Кишиневе, в Таллинне… 

 

Вдоль улиц Длинная Нога

Или Короткая Нога

Шатайся двадцать тысяч лет, –

И за углом – кофейня.

…………………….………

Мы в ней садимся у окна –

Лицом к луне, и времена

Шалят на сорок тысяч лет, –

Ведь за углом – кофейня!

(Юнна Мориц

«Эстонская песня»)

 

Я до сих пор не знаю, был ли Василь Быков в Таллинне. И не запомнил, чтобы в Ниде, на Куршской косе, мне говорили, что в этом городке отдыхал и работал Быков. То же не слышал в Пицунде, Сухуми, Ялте, Теберде, Москве, Вильнюсе… А если говорили, то мимо ушей. Тогда я плохо знал творчество Быкова, а жизнью и вовсе не интересовался. Сорок лет живя в Гродно, я был безразличен к тому, что «кофейни» нашего города литератор Быков посещал четверть века...

Из Минска в Гродно Василий Быков поехал в мае 1947 года, “…якраз за дзень Перамогi цягнiком цераз Баранавiчы…». Еще при царе-батюшке в Гродно тянул солдатскую лямку отец Быкова, у сына же в этом городе не было “ніводнай знаёмай душы”, о чем он позже напишет в своих воспоминаниях “Доўгая дарога дадому”.

Первые впечатления о Гродно – в день приезда в наш город – Василь Быков запечатлел в мемуарах, но ни слова не сказал о праздновании Дня Победы, мимо которого, казалось бы, не мог пройти фронтовик. А вот “Гродненская правда” писала: “Накануне праздника город расцвел красными флагами, транспарантами [] И всюду в гирляндах молодой зелени и живых цветов сотни портретов самого дорогого, любимого народного вождя, творца, вдохновителя и организатора нашей великой победы товарища Сталина”.

 

Негасимый светоч на земле –

Мудрый Сталин бодрствует в Кремле.

            (Максим Рыльский «Наша сила»)

 

В тот же день, 9 мая, в Гродно ликовал парад пионеров, а на стадионе «Динамо» состоялось открытие летнего спортивного сезона. А еще «ГП» писала: «После рабочего дня на улицах, в городском парке гуляли тысячи горожан». Сотни разноцветных ракет, огни иллюминаций восхитили публику, отдыхающую в парке. Молодежь танцевала.

«Вечером в помещении театра состоялось торжественное заседание исполкома городского Совета депутатов трудящихся и горкома КП(б)Б, посвященное Дню Победы... При упоминании имени родного Сталина зал стоя долго аплодировал вождю, учителю, гениальному полководцу, приведшему нашу страну к великой исторической победе над немецким фашизмом». Потом слушали доклад тов. Гусева, он славил Сталина, народ-победитель, – а зал аплодировал. Торжественная часть завершилась спектаклем «Русский лес» Симонова в постановке Государственного русского драматического театра.

 

Скiдае Час, як гнеды са спiны.

I толькi памяць – iскры ад падкоў.

Iмчацца днi – нiбыта скакуны

Па полi бою мчаць без седакоў.

                            (Мiкола Мятлiцкi)

 

Когда я был в Минске (искал следы Быкова), зашел в редакцию журнала “Полымя”, где его редактор – поэт Мікалай Міхайлавіч Мятліцкі подарил мне свою книгу переводов “Лучнасць”.  Теперь там хранится автограф, меня вдохновляющий и обязывающий: “Паважанаму Вадзіму Іванавічу Жураўлёву з пажаданнем, каб Вам удалося напісаць сапраўдную кнігу пра Вялікага Быкава. Здароўя, шчасця, дабра. Мікола Мятліцкі”. И дата: «15.07.2013 г.».

Написать книгу о Быкове – должен, но то, что она будет “сапраўднай”, а Быков в этой книге предстанет «Вялікім», как того заслуживает, – мягко говоря, сомневаюсь, но отступать некуда. И потому – «танки, вперед!», а там уж – что получится...

Продолжаю:

В наш город Быков приехал налегке, с небольшим чемоданом. В его гардеробе был небогатый  костюм австрийского шитья, с которым Василий вернулся из заграничного похода, но в Гродно  ехал в обычной дорожной – армейской паре, по-студенчески молодой, по-офицерски стройный, подтянутый мужчина.

От железнодорожного вокзала Быков пошел по Ожешко – вдоль брекчии, потом повернул на Советскую, вышел на площадь, где подивился господству трех храмов. В тот день гость видел, через Неман, и левобережный костел, а правее королевских замков – и Коложскую церковь. Глазами художника обозревал архитектуру зданий на короткой Замковой. Снова оказался внутри сакрального треугольника…

 

Я вижу огромные чудо-соборы,

Я вижу резные церковные хоры.

                 (Рацифандрихаманана)

 

Хоры, нефы, иконостасы – это уже потом, а пока экстерьеры, колокольни... Пройдут долгие десятилетия, и поэтесса Данута Бичель напишет: “Быкаў добра ведаў гiсторыю Гродна, але не хвалiўся гэтым”. В мае же 1947 года наш город открывался Василию Быкову как западная  культура градостроения.

О портретах Иосифа Виссарионовича Сталина, вывешенных ко Дню Победы, о митинге-шествии Василь Быков не вспоминает, как и о народном гулянье. Не находит нужным? Или приехал в Гродно после праздника, когда хмель с улиц выветрился, краски погасли, а заводские гудки позвали рабочего человека к станку? Не забыты наиболее яркие картины Гродно. В “Доўгай дароге дадому” читаем:

«З першага погляду горад мне спадзяваўся, не такiўжо i пабураны (хоць у цэнтры і траплялі руіны некаторых будынкаў), але ўім адчувалася пэўная «заходнасць», рысы сяреднявечча – у старых будынках, касцёлах, нават у брукоўцы вуліц. Зноў жа – два замкіі Нёман. Дужа гэта міла здалося майму сэрцу, знябытаму на чужыне.

Паўдня хадзіў па вуліцах, прыглядаўся, але куды зайсці не наважыўся».

 

Як прыемна iсцi па чужым горадзе без спеху,

Спраў не маючы i нiякiх клункаў,

Паддаючыся салодка-дымнай плынi вулiц,

Быццам човен, пушчаны на вiры скрыжаванняў,

На пацвiлыя затоннi плошчаў абамлелых…

……………………………………………………...

Як прыемна iсцi… Нават не стамляе думка,

Што не ведаю, дзе буду начаваць.

                                 (Ян Чыквiн «Веравызнанне»)

 

Первую ночь в нашем городе Василий Быков провел по-цыгански, на вокзале. Тот вокзал был  провинциально хорошим, исторически ценным, а мне – дорогим: с него начинался мой дальний рейс во солдаты, туда же приходил студентом, когда ездил к матушке в родной Волковыск, а пилигримом, – когда затевал новое путешествие вглубь Страны, Которой Уже Нет.

И давно нет старого вокзала: сломали, как хребет.

Память о Быкове тоже ломают…

 

Вэй Ин-у:

«Путь только в небе один,

на земле же у каждого свой»

 

Черт возьми, с чего начать эту главу?!

Сидя за компьютером, стучу по клавишам, и буквами, как серыми трассирующими пулями, чертится идеально ровная строка. За ней вдогонку бежит другая – бежит нервно, рывками, то и дело замирая, потом срывается на галоп. Вся эта абракадабра, в конце концов, «стирается», и бельмо экрана томится ожиданием окулистаидеи, которая даст новое зрение.

 

...ум мой видит больше, чем увидит глаз.

               (Эсхил “Прометей Прикованный”)

 

Ум-то, может, и видит, но слово не подчиняется, слово ершится, пока не пригладишь его, не подгонишь к другому. Но, скорее всего, не в технике письма дело, – не находишь интриги, нет образа, способного увлечь…

Намучившись, как студент, вытянувший плохой билет, делаю ставку на шпаргалку: снимаю с  книжной полки роман Золя «Творчество». Это четырнадцатая книга некогда знаменитой серии «Ругон-Маккары», в ее основу легли события и факты из жизни Золя и друзей его юности – Сезанна и Байля, а также Эдурда Мане, Клода Моне и других. «Творчество» – роман об искусстве, и он-то, Золя-окулист, делает прокол, и бельмо сменяется картиной.

И что я вижу? Пока не Быкова…

«Четверо приятелей… завладели мостовой. […] фанфары звенели в их ушах, они мысленно зажимали в кулак Париж и преспокойно опускали его себе в карман. Они уже не сомневались в победе, не замечая ни своей рваной обуви, ни поношенной одежды, они… обливали презрением все, что не имело отношения к искусству: презирали деньги, презирали общество […] политику. […] Друзья были […] ослеплены сумасшедшей мечтой быть в жизни только художниками. Страсть к искусству […] доведенная до абсурда, делала их смелыми и сильными».

 

             …вновь меня арканом

надежда к прошлым дням влечет.

                     (Дора Кастельянос

                     «Осень воспоминаний»)

 

В гродненском архиве Быкова, переданного его сыновьями журналисту Сергею Шапрану, сохранилась тетрадь, озаглавленная словом «Искусство», а там бросается в глаза лаконичный, но  «программный» тезис: «Учиться видеть жизнь у мастеров античности, Возрождения, у реалистов Франции, русского реализма, Востока».

Тетрадь Быкова «Искусство» не относится к маю – ко второй половине 1947 года, когда он, приехав в Гродно, уже на второй день связывает себя с художественными мастерскими города. Рисовальщиком Вася становится в родных Бычках, а потом и в Кубличах, где учится в средней школе. Великим талантом не блистает, но рисует лучше других учеников, и потому вовлечен в оформительство стенгазеты. Быков может и портрет вождя нарисовать, о чем свидетельствует его младшая сестра Валентина:

“…на палатне алейнымі фарбамі Вася намаляваў партрэт Леніна, і яго нельга было адрозніць ад фабрычнага. Бацька павесіў яго побач з абразамі. Як пачалася вайна, праўда, ён яго ці то закапаў, ці то спаліў, не памятаю, але партрэт гэты не захаваўся”.

Постигал Быков и «теорию» искусства. В соседнем селе жил крестьянин Бобриков, который вывез из Сибири (это было в Гражданскую войну) книги, журналы, картины, писанные маслом,  пейзажи, репродукции, комплекты «Нивы», «Огонька»... Были в той «сибирской» литературе и статьи о Репине, Крамском, Коровине, Клевере, пейзажи которого очень понравились юному эстету.

 

Усладами искусств я сызмала влеком.

                                          (Андре Шенье)

 

Спустя годы Быков так высказался о просветительском, воспитательной эффекте «галереи» Бобрикова: «Все это… отозвалось, загорелось в моей душе. Начал доставать краски, рисовать, писать в какие-то методические кабинеты. Мне присылали оттуда брошюры о том, как надо рисовать. Потом наш пионерский вожатый – молодой, энергичный парень Кондрацкий – поступил в Витебское художественное училище. И я туда поехал и поступил».

Быкова зачислили в художественное отделение; позже перевели в скульптурное, и он принялся мять глину... Его курсовой работой стала фигура пограничника с собакой. Не случайно: детство Быкова протекало у самой границы. И кто знает, кем бы стал Василий, если бы не война, а до этого – отказ училища от стипендии, равносильный платному обучению. Может, скульптором стал бы? Терпеть не могу псевдоноваторства поэтов, надругавшихся над синтаксисом, но шанс вклинить в книгу имя нового стихотворца, безвестного в наших палестинах, не упускаю: там есть и верная мысль, и поэтический образ, и музыка:

 

Пальцы умеющие ваять

Высекать скульптуру из мрамора

Передавать мысли

Пальцы волнующие наши чувства

Вызывающие восторг

Пальцы художников

             (Сембен Усман «Пальцы»)

 

В 1940 году Быков возвращается в Бычки, потом становится фэзэушником, а там и – война, новое фэзэушничество, уже в русской глубинке; и военное пехотное училище в Самаре, где учили теории войны, а уж потом навалилась долгая практика смертоубийства…

Уже работая над книгой о Быкове, я читал дневник Ивана Мележа, который по горячим следам отступления из Карпат писал о первых днях войны. Василь же Быков не вел фронтовой дневник, но рисовал. Живя в городе Гродно, в 70-е годы, писатель вспоминал: «…работы давние мои не сохранились. Во время войны я еще кое-что делал по рисовальной части. Но однажды сгорел «студебекер» с нашим солдатским имуществом и сгорел мой мешок, где был альбом с рисунками. С тех пор рисованием я так и не занимался».

«Не занимался», но по демобилизации Быков поехал в Минск – в надежде учиться там «по рисовальной части». Но в разрушенной до корня столице не было таких аудиторий. Витебское художественное училище не работало, возвращаться в деревню Быкову не хотелось: предвидел тупиковую маету… Столичные маэстро поставили Быкова перед выбором, дружески советуя: лучше ехать в Брест или в Гродно. Василий Быков выбрал Гродно, куда и поехал трудоустраиваться – с официальной рекомендацией Ахрэмчыка.

Я усомнился во времени приезда Быкова в Гродно, сверил источники и –

 

…грустно стало мне, что ни одно творенье

Не в силах знать о тайнах бытия.

                                   (Иван Тургенев «Вечер»)

 

И не бог весть какие тайны, а элементарные биографические, хронологические моменты в жизни героя моего повествования.

Сохранился документ – листок по учету кадров «Гродненской правды», а там страничка, где черным по белому написано, что Быков стал художником в июле 1947 года. Это противоречит «Доўгай дароге дадому»: в мемуарах началом работы Быкова в художественных мастерских называется не июль, а май.

В начале мая 1947 года офицер Быков был еще командиром огневого взвода (г. Николаев, Одесский военный округ). Листок по учету кадров заполнен рукой Быкова 15 декабря 1948 года. Когда пишутся подобные документы, на Библии не клянутся, оттого и субьективные подходы к их производству. Незбежные протворечия и вносят в мою книгу досадную  разноголосицу…

 

Честертон:

«Вызревать плодам…

и это – все, что остается нам»

 

Мастерская ютилась в тесной комнатке старого дома, по улице Клары Цеткин.

Артиллерист Быков, войдя в художественную мастерскую, предстал перед командиром противотанковой батареи Виктором Морозовым, после демобилизации осевшим в Гродно. Теперь это был председатель гродненских художников. Быкову запомнился Морозов как лысаваты чалавек у светлым гарнітуры з ордэнам Чырвонага Сцягу на грудзях”. Это не единственный среди художников человек, битый жизнью, кто мог сказать:

 

Не знаю, жизнь в уме перебирая,

Чего в ней больше – ада или рая.

        (Эсайас Тегнер «Прощание»)

 

Художники хорошо встретили Быкова. Познакомились. Воспитанник Варшавской академии художеств Александр Кох повел Быкова в свою квартиру, где «гаспадыня, мілая гарадзенская полька пачаставала… [гостя] квартаю малака з лустай хлеба. А вечером мастерская пошла в  ресторан «Неман», где и осталось почти всё выходное пособие Быкова. По воспоминаниям Василия Владимировича, за тратой последовала компенсация: «… я набыў сяброў, якія ўладкавалі мяне на кватэру за Нёманам».

Я не встретил ни одной публикации, в которой Василь Быков плохо отозвался бы о ком-либо из художников гродненских мастерских, он называл их «цудоўнымі». Морозов, Семенов, Порохня, в глазах Быкова, – «віртуозы афарміцельскай справы”, красиво и со вкусом писавшие шрифты. В ту пору это было главным: послевоенный город, его обитатели – по бедности своей – были, мягко говоря, плохими заказчиками живописных полотен, скульптур, мозаики. Хорошие художники были, но не было и не могло быть Мецената античной щедрости.

Из воспоминаний Быкова: «Здабыць грошы на хлеб было цяжка, а то і немагчыма, затое на гарэлку здабывалі заўжды. Тут таксама былі віртуозы і найлепшы сярод іх… Віктар Марозаў. Рэдка які дзень абходзіўся без выпіўкі”, брали в забегаловках “на карандаш” и пили.

 

Жизнь мне пуста без вина.

           (Гедил «Застольная»)

 

Художник-оформитель Быков не мог писать шрифты так, как это делали «виртуозы», но «глядзеў і вучыўся». Из того, что сохранила память, Быков называет витрину кинотеатра и оформление осенней ярмарки на Скидельском рынке, – совместная работа со скульптором Андреем Заспіцкім, будущим лауреатом. А заработанных денег хватило на то, чтобы расплатиться за квартиру и отвести душу в ресторане.

А как же отроческие, юношеские фантазии Васи Быкова, связанные с кистью и резцом?

Заказов на живопись мастерская не получала, но это не значит, что гродненские художники 1947 года забыли о мольберте и палитре... Быков тоже брался за кисть, он «маляваў алеем i акварэллю», ходил в пригород на этюды. Сделал он и несколько копий – «з фламандцаўiШышкiна». Однако видел, что его мастерство «бракуе». Потом пришло окончательное прозрение, и Быков расстался с юношескими иллюзиями.

 

Воздушные замки растаяли, как снега.

Грезы ушли, как вешние воды.

        (Эдит Сёдергран «Северная весна»)

 

Спустя десять лет, 3 ноября 1957 года, Быков напишет своей землячке Евдокии Лось:

«З гэтым ужо скончана, вiдаць, назаўсёды. Засталася ў мяне толькi цяга да выяўленчага мастацтва, некаторыя меркаваннi (можа, нават багатыя меркаваннi – некалi хацеў напiсаць аповесць – быліўражаннi, думкi, назiраннi), а рукiўжо не хочуць браць кiсць цi глiну».

На пост кисти и глины заступили перо и бумага.

Василь Быков так и не написал повесть, главной фигурой которой стал художник, но его «Журавлиный крик» без кандидата искусствоведения Фишера, просвещавшего «темного»  Карпенко накануне их последнего боя, был бы тише, не так заметен. Давид и Челлини, Микеланджело не случайно вошли в «Журавлиный крик»: здесь явно угадывается «сублимация» Быкова-художника в Быкова-писателя, «Витебска» – в «Гродно».

«Витебск» мог бы сделать Василия Быкова художником – живописцем, скульптором. Не  выдающимся, с именем провинциала.

«Гродно» дал Быкову имя: ВАСИЛЬ БЫКОВ, имя писателя с мировой известностью. 

 

О, посмотри, чем я стал, о, посуди, чем я был!

                                                        (Ян Панноний)

 

Союз Быкова с художественными мастерскими был скоротечным, но и потом, работая в «Гродненской правде», да и на протяжении всей своей жизни, Василий Владимирович не расстается с карандашом и пером, быстрым полетом которых рисуются лица, фигурки, юмористические сюжеты, графические сценки, пейзажи.

Много таких набросков в гродненском архиве писателя, переданном журналисту Сергею Шапрану, о чем рассказывал мне Василий Васильевич Быков, сын писателя. Запомнился и  пишущий маслом отец; и сберег сын копию натюрморта, выполненную рукой отца. А если хорошо поискать, то, возможно, найдешь в Гродно и нечто фламандское или Шишкина, скопированного кистью Быкова, другие работы, о которых мы и не подозреваем…

Заслуживает внимания реплика Дануты Ивановны Бичель: «Часамседзячы за сталомБыкаў маляваў. Алоўкам, асадкам – гэта ў яго выходзіла надта добра. […] Адчувалася, што ў Васіля талант [художника] ёсць, але ён знарок яго згубіў, абраўшы літаратуру».

 

Пусть я заблуждался, но к цели шел,

                   ни разу не сбившись в пути,

Как будто незримая чья-то рука

                   вела меня мимо преград.

                                  (Абу Талиб Калим)

 

Я не искусствовед, но у меня есть зрительский опыт человека, который бывал в Эрмитаже, Третьяковской галерее, в Художественном музее имени Пушкина (Москва), в Русском музее (Петербург), в художественных галереях Еревана, Тбилиси, Украины, Прибалтики и т.д. Не говорю уже об альбомах… Работы же кисти (пера) Быкова видел в газетах и журналах; да электронные версии двух пейзажей (“Лужына”, “Хата”) в минском Литературном музее, экспозиции (фонды) которого были недоступны мне из-за ремонта музея. Я благодарен директору Литературного музея Лидии Витальевне Макаревич за предоставленную мне возможность посмотреть в компьютере пейзажи Быкова. Электронные краски…

Пейзажи Быкова не лучатся радостью, в них много печали.

Это неплохой живописец, но – любитель…

Искусствовед Надежда Усова просвещает: “Мастацтвазнаўцы распрацавалі тыпалогію […] інсітных мастакоў і падзялілі іх на аматараў, наіўных рэалістаў і мастакоў унутранай патрэбы. […] Сярод мастакоў-пісьменнікаў ёсць і традыцыяналісты, і канцэптуалісты. Многіх можна аднесці і да мастакоў унутранай патрэбы, якія спрабуюць праз мастацтва вырашаць свае псіхалагічныя праблемы.

Да мастакоў такога кшталту рызыкнём аднесці і Васіля Быкава”.

Его рисунки последних лет, пишет Усова, “дзіўнае спалучэнне назіральнасці прафесійнага малявальшчыка і дзіцячай недасканаласці формы”. Бытовые рисунки писателя, защищенные самоиронией, по мнению искусствоведа, наглядно демонстрируют внутреннюю потребность  взяться за карадаш “у цяжкія хвіліны вымушанай ізаляціі і падсвядома (але відавочна для гледача) выказаць сваю тугу па радзіме”. Эти обобщения сделаны Надеждой Усовой в «эмигрантскую» бытность старика Быкова, жившего за рубежом, а это, кроме всего, психологический дискомфорт.

 

Тяжкие думы гнетут и без сна тебя… оставляют.

                            (Статилий Флакк «Мой светильник»)

 

В старости умный человек невольно становится пессимистом, но Быков, несмотря на его «тяжкие думы», шутил и в эпистолах, и – очень серьезно, самобытно – в своих притчах. Шутка, ирония рождались и под карандашом писателя. Зарисовки Быкова, пишет Усова, «лаканічныя, экспрэсіўныя, з жартаўлівымі дэталямі, часам [] нагадваюць газетныя ці часопісныя карыкатуры”.

Думаю, придет время, когда ГрГУ, художественный колледж Гродно, экспозиционные залы, галереи, музеи, искусствоведы организуют-таки в нашем городе выставки живописи, графики, фотографий, сделанных Быковым, а кто-то из гродненцев напишет статьи, а может быть, и книгу о Быкове-художнике, рисовальщике. А пока довольствуемся тем, что отражено в периодике Беларуси.

Несколько работ Быкова были опубликованы еще в 1958 году. Это были иллюстрации к его рассказам «Трое» и «Страчаныя мары» (в сборнике «Неман»). Рисунки Василия Владимировича можно увидеть в журнале “Дружба народов” (1970), в сборнике “Когда пушки гремели” – здесь помещены рисунки 1945 года; в книге Бородулина и Быкова “Калі рукаюцца душы...” (2003).

Минский Литературный музей принял картины Быкова из его же рук.

Остается сожалеть, что гродненские музеи не опередили столицу: пейзажи-то писались в  Гродно, когда Быков, рисуя «родны кут», переносил кистью на холст чувства и думы свои о родной хате в Бычках:

 

        …нявiднымi нiцямi

Я моцна-моцна звязан з вамi,

Малюнкi родныя краiны!

                       (Якуб Колас

                       «Новая зямля»)

 

Как ни много прочитано мной текстов, рассказывающих о моем герое, но я ничего не знаю, например, о том, в каких музеях, художественных галереях побывал Василий Владимирович,  когда из Гродно выезжал за пределы Беларуси, в ту же Москву. Ходил ли он в Третьяковскую галерею, или в Художественный музей имени Пушкина? Не знаю, пока не знаю... Но есть в моих общих тетрадках выписки, позволяющие судить о художественных предпочтениях и эстетических вкусах Быкова. Вот одна из них:

“…я таксама маю пэўныя густы ў мастацтве. І, па праўдзе сказаць, авангард, абстракцыянізм мне таксама не спадабаюцца. Але гэта не значыць, што я буду змагацца з імі, я ж не пракурор… Можа, іншым такое спадабаецца, а творы гэтыя значныя і нават вялікія і маюць права на існаванне”.

И как писатель, и как рисовальщик Василь Быков всегда самокритичен. Об этом говорит и его письмо к Рыгору Барадуліну: “…малюнкі да кніжкі ўжо зрабіў… Вялікі сумнеў – ці прыстойна. Усё ж дылетантызму пазбегнуць не ўдалося… Побач з высокай паэзіяй хацелась б віртуознагаarti. Але…” (2000).

Нахожу уместным “предоставить слово” и академику Радзіму Гарэцкаму:

“Ён (Василь Быков) падвёў мяне амаль да чорна-белага рэалістычнага палатна, на якім была відна раўніна з узаранай зямлёй, з рэдкімі кустамі – просты беларускі пейзаж, у якім адчуваліся спакой, вечнасць і бедната: “Вось гэта кранае, аж плакаць хочацца…”

 

Небом желал бы я быть, звездным, всевидящим небом,

Чтобы тебя созерцать всеми очами его!

                             (единственное стихотворение Платона)

 

Могу и “ребус” предложить, но свою версию ответа публиковать отказываюсь, поскольку, думается мне, ниже цитируемые мысли, принадлежащие Быкову, подогнаны под ситуацию и серьезно противоречат эстетике Быкова. Эти мысли прозвучали в его выступлении на Шагаловских чтениях в Витебске (1991):

“Зусім можа так здарыцца, што з усяго нашага дваццатага стагоддзя ў наступнае, як самая  найбольшая славутасць Віцебска, пяройдзе менавіта вялікі Шагал, імя якога і будзе сімвалізаваць назву гэтага города.

[] Шагал, будучы яўрэем па паходжанні, у роўнай меры апостал і беларускай культуры ўжо хоць фактам свайго нараджэння на беларускай зямлі. Апроч таго, вобразны лад ягонага жывапісу, лірычны характар яго светаўспрымання, трывалы гуманізм ягонай творчасці – якраз тыя якасці, што родняць яго з нашымі традыцыямі нацыянальнай беларускай культуры. Зрэшты, гэта і натуральна. Кожны мастак ідзе ў вялікі свет мастацтва з уласнага нацыянальнага падворка, яшчэ з дзяцінства засвоіўшы ягоныя формы, выгляды, пахі і краскі”.

 

Я расписал плафон и стены –

танцоры, скрипачи на сцене,

зеленый вол, шальной петух...

                             (Марк Шагал)

 

Если вы читали повести Василя Быкова и видели его картины, а также смотрели альбомы с репродукциями того, что сделано Марком Шагалом, у вас, очевидно, возникнет несогласие со мной. Так это ваше право, это ваше видение, а Я есть Я, и к тому же – не искусствовед, и не этнограф, и не фольклорист… 

К сожалению, плохо знаю я и мир художников, в разное время окружавших Быкова. Этот пробел несколько сузила статья искусствоведа Татьяны Малиновской (Гродно) и ее дочери Натальи Малиновской-Франке «Паралельны свет», опубликованная в «ARCHE». Татьяна, как и я, окончила тот же исторический факультет, ее знают как культуролога и краеведа, историка, знания которой служили и служат тем, кто ведет проектные, реставрационные работы в нашем городе.

В статье «Паралельны свет» говорится о художниках и художественной жизни Гродно в 50-е годы ХХ столетия. Авторы Малиновские пишут: «У Быкава сапраўды быў мастацкі талент, пра яго сведчаць ягоныя графічныя і жывапісныя працы, што дагэтуль захаваліся ў гродзенскіх музейных фондах, у кватэрах сяброў і ў сям’і”.

И здесь уместно сослаться на одну из корресподненций газеты “День”, в которой Нина  Филипповна Хвощинская, пятнадцаць лет знакомая с семьей Быковых и работавшая в одно время в школе вместе с женой писателя, сказала:Маляваў Быкаў усё жыццё. Але чужым свае мастацкія творы не паказваў. У кватэры яго нявесткі Таццяны вісіць карціна – цёмна-зялёнылес над шэрай азёрнай вадой, выпісаны ўробленнымі пэндзелевымі мазкамі”.

А теперь вернемся к статье Малиновских «Паралельны свет».

В этой статье нет акцента на Быкове-художнике, здесь обзор, в котором мы узнаем о судьбах,  творчестве представителей “резца и кисти”: Александра Коха, Виктора Морозова, Александра Липеня, Ивана Пушкова, Даниила Порохни, Михаила Плужника и др. К сожалению, мне не хватило времени для поиска фактов, подтверждающих, в частности, дружеские отношения Быкова с художниками Гродно. Были среди них и такие, о ком можно сказать:

 

Наперсник Мысли, жертва злой Фортуны.

               (Сэмюэль Кольридж «Монодия…»)

 

В статье «Паралельны свет» меня заинтриговал адрес «мастацкага цэнтра», где во второй половине 50-х годов собирались художники, актеры, фотографы. Этим центром стала хатка вблизи Коложи, где в разное время квартировали студенты, инженеры, художники и сам Быков… В этой маленькой деревянной хатке, пишут Малиновские, жила пани Мария с красавицей дочерью – «Чорнай Лялей». Поискать бы следы…

Однако вернемся в Гродно на перевале 1947 – 1948 годов. К тому времени Быков находит неперспективной работу в художественных мастерских: ни денег, ни творчества, о котором грезилось в юности. Заказов на живопись нет, а жизнь богемная – рассеянная, голова –  хмельная…

 

Песня вагантов:

«Наша родина – трактир.

Нам пивная – божий храм»

 

В художественные мастерские Быков попал, как Чацкий, – «с корабля на бал». Сравнение неудачное: не хватило фантазии начать «трактирную» главу лучше, и заголовок – хмельная  бравада. Но ведь и Быков хорош, коль утверждает, что в гильдии художников, где он стал собратом по кисти, хоть и «харошыя людзі”, но “алкаголікі ўсе да аднаго”.

Еще при жизни Алеся Адамовича Василь Быков так скажет о «хороших людях»: «анархісты былі страшэнныя, ніякіх законаў, нічога для іх не існавала. […] Галоўная мэта была – выпіць. Прапівалі тысячы. […] Канешне, я таксама не мог ад іх адстаць, халасты быў. Гарэлку пілі, помню, у рэстаранах ужо не чаркамі, не шклянкамі, а піўнымі куфлямі”.

 

Пей, пока сможешь еще ты стоять на ногах!

В будущем много бокалов не выпить, тогда поспешай же…

                                                          (Аполлонид «Совет друга»)

 

Случалось, и засыпали там же, где бражничали, или под звездами, на скамейке.

Приехав в наш город, Василий Быков «адразу перепрануўся ў цывільнае: танны гарнітурчык збярог яшчэ з часу аўстрыйскіх трафеяў. Затое ў Гародні купіў шэры капялюш – здавалася, без капялюша мастаку нельга». На фото мы видим Быкова Гродненского и в шляпе, и в берете – “классический” форс художника!

В круге общения Быкова художники занимали особое место, он любил художников. С ними, “анархистами” и “алкоголиками”, чувствовал себя естественнее, уютнее, чем с помеченными  казенной – партийной, чиновнической, господской или лакейской – печатью.

“Аристократом художественного цеха” называет Быков художника-оформителя Игоря Васильевича Семенова, человека с покореженной войной судьбой. “Рыцар, маг рэстараннага дзейства: калі меў грошы, частаваў направа і налева, плаціў вялікія чаявыя, паводзіў сябе ў хмялі высакародна і прыгожа...”. “Выдатны мастак-філосаф”, Семенов “да якіх толькі філасофскіх вышыняў” не возносился, – после ресторана.

 

Кто воду пьет, тому слов мудрых не изречь.

                                          (Никенет «Кратину»)

 

Когда у кого-либо из художников «з’яўлялася капейка – ішлі гурбой у рэстаран”, и душу отводили напропалую. «А на другі дзень – у доўг. «На карандаш». Тут у маіх сяброў былі  шырокія магчымасці. Сувязіі кантактабельнасць былі самыя дзівосныя. Асабліва пад градусам…”.

 Зараблялі мала, а піліўсё болей. Когда в кармане художника появлялась какая-то сотня, то Морозов в забегаловке составлял такую калькуляцию: на 95 руб. выпивка и на 5 руб. – закусь. «Не чревоугодничай», – напоминал он библейское. Морозову не возражали. Рэдка які дзень абходзіўся без выпіўкі, – то, вядома, быў наш чорны дзень”.

 

О сердце, свой рай в кабачке найдешь ты,

                где льется вино, словно райский источник…

                                                       (Сеид Азим Ширвани)

 

И снова обратимся к воспоминаниям Быкова:

“… в пітве я ўжо так напрактываўся, што мог выпіць паўлітра за раз. Сябры лічылі, што тое нармальна, што я нарэшце дасяг агульнае нормы. Для мяне тое ўсё ж было цяжкавата, і я пачаў думаць, што рабіць далей…Василь Быков – не ханжа, который и во хмелю, встретив своего начальника, готов поклясться, что он недруг Вакха и в рот – ни-ни… Быков любил и умел выпить, и не скрывал этого, напротив, даже «афишировал» в своих мемуарах.  

 

Пировал. Кто ж пиров не изведал?

                                           (Филодем)

 

Василию Владимировичу Быкову «не было чужое і пачуццё пэўнай зухаватасці. Аднойчы ў рэстаране [в Праге]я бычыў, як ён разлічваецца з афіціянтам і даволі цырымонна з зухаватым смакам кінуў грошы на стол. Гэта было сваеасаблівае пачуццё стылю”, – пишет Сергей Абламейка («Вясна з Быкавым»).

Поэты, художники, гусары издревле пировали со страстью. Это – в их крови, но и “служба” обязывала. Быков: “У Гародні, дзе мы шмат год жылі з Карпюком, не мінала тыдня, каб хто не прыехаў да нас – з Менску, Масквы ці з Польшчы. […] прыязджалі сябры, харошыя людзі, журналісты, якім мы былі радыя.

И Василь Быков, твердой стопой ступивший на писательскую почву, все чаще и все дольше задерживался в Минске, в Москве, а потом и на съемочных площадках, где ставились фильмы по его сценариям. Живя в Гродно, он часто выезжал во все концы Принеманского княжества: встречался с читателями, «открывал» памятники, мемориальные доски, увековечивавшие подвиг советского народа в Великой Отечественной войне…

Когда встречаешься с коллегами, друзьями, с «хорошими людьми» и когда писательская «служба», устоявшийся этикет обязывают, принято поднимать заздравные кубки и красные тосты произносить. Тогда и выпить обязан, а если душа не лукава, не враг «зелью», зачем грешить притворством?

В Минске был кружок легких на вакхические грёзы литераторов, куда любил заглядывать Василь Быков, а уж там –

 

Пей винное золото, молнию пей,

Довольно в бутыли тюремничать ей!

                                              (Абу Нувас)

 

Алексей Карпюк – целомудренный трезвенник (в противовес увлекавщемуся Короткевичу) – зло ругался с минскими совратителями, которые, по его убеждению, «спаивали» Быкова… Однако вернемся в 1947 год.

Мастерские не дали художнику-оформителю Быкову ни творческого удовлетворения, ни денег (заказов было мало, а жить в долг не хотелось), да и чрезмерная винная повинность в ресторанах и забегаловках удручала. На деле было не то¸ что находил в воспоминаниях литераторов и поэтов, воспевших Вакха, Музу, художников, якобы не живший, не работавших, как все смертные: они летали в эмпиреях и священнодействовали, –

 

Творя Прекрасное от пьянства и до пьянства...

                                     (Эмиль Верхарн «Города»)

 

Василий Быков искал выход, а «волшебная» дверь оказалась поблизости…

Рядом с мастерскими была редакция «Гродненской правды» и… пивная, куда забегали  художники и журналисты. Там, за кружкой пива, завязывались новые знакомства. Дворянин Ковальский, в свое время служивший в царской армии, посоветовал Быкову идти в редакцию, нуждавшуюся в корректоре; он и отвел Быкова в редакцию. По другой версии, о вакансии в «ГП» Василий узнал из объявления в газете. «Я зайшоў у сакратарыят, мяне там сустрэла адказны сакратар, яўрэйка старая. І я наняўся ўіх на працу карэктарам».

 

Татьяна Уварова:

«Перст судьбы! У каждого своя

змеей дорога вьется за плечами…»

 

Однажды в комнату, где работали корректоры «Гродненской правды», влетела птица. Она упала на пол и стала царапаться по стене, и всё падала. «Женщины решили, что птица ранена. Сердобольная подчитчица […] Зинаида Курпик сразу вызвалась взять ее домой и вылечить. Но зашел в кабинет журналист Борис Попов и вынес свой вердикт: «Это же стриж, он не ранен. Он просто не может взлететь с земли». […] Стоило стрижа взять на руки и подбросить в воздух, как он тут же взлетел высоко в небо» (Светлана Мурина).

Василий Быков – после художественных мастерских – влетел в редакцию областной газеты не стрижом, скорее воробьем, без претензий высокого и быстрого полета. И биться о стену ему не предстояло, и он стал осваивать в «Гродненской правде» новое ремесло.

 

Что кому дано судьбой, то ему и утешенье…

   (Шота Руставели «Витязь в тигровой шкуре»)

 

Роясь в подшивке «Гродненской правды», я узнал, что 5 мая 1947 года – за несколько дней до  приезда Василия Быкова в наш город – опубликована передовая статья «День большевистской печати». В ней сообщалось, что «недавно принятое решение ЦК КП(б) Белоруссии о работе редакции газеты «Гродненская правда» вскрыло серьезные недостатки в работе газеты.

ЦК КП(б) Б отметил, что «Гродненская правда» не стала еще центром партийно-политической работы в массах, плохо связана с внередакционным авторским активом […] плохо справляется со своими обязанностями коллективного пропагандиста и организатора масс.

[…] ЦК КП(б) Б дал конкретную программу для поднятия идейно-политического уровня газеты «Гродненская правда»... Большевистская печать всегда была могучим оружием партии Ленина – Сталина».

Старые газеты, как летописцы и архивы, напоминают: была такая страна – Союз Советских Социалистических Республик, и не мне бросать в нее камень, и не мне плевать в колодец, где черпалась живая вода моей юной веры в высокое предназначение человека…

 

Страна высоких помышлений!

   Воздушных призраков страна!

     (Гоголь «Ганц Кюхельгартен»)

 

И уж если ЦК КП(б) Б вскрыл «серьезные недостатки» и дал «конкретную программу», то «Гродненская правда» старалась изжить то, что названо плохим, и развить то, что называлось хорошим. Нужно связаться с авторским активом? Пожалуйста. Можно и выступления рабочих организовать. Так, в номере «ГП» от 1 января 1948 года слесарь-сборщик завода сельхозтехники 1 Петр Гутовский в заметке «За десять годовых норм» говорит: «…я обязался к концу 1949 года выполнить десять годовых норм. По плечу мне такая задача? Да, по плечу».

 

Мяне хвалюе i пястуе

Грымотны згон старых вякоў,

Той бурны тэмп, з якiм будуе

Атрад стальны бальшавiкоў.

        (Цiшка Гартны “Радзiме”)

 

В том же номере «ГП» формовщик изразцово-плиточного завода 19 М. Ольшевский доложил: «Сложные задачи стоят перед нами в 1948 году. Керамики, по примеру ленинградцев, обязались выполнить пятилетний план за четыре года. А я дал слово свое пятилетнее задание выполнить за три с половиной года».

Когда-то задающих тон в работе называли стахановцами.

Вожди ставили задачи и «вдохновляли», а труженики работали и – мобилизованные своим начальством – из-под пера озадаченных журналистов «рапортовали»... Газетчику не сложно найти рабочего или колхозника, действительно ударника, который и без вдохновителей не может плохо работать. Василий Быков, например, нашел на Гродненском стеклозаводе; и написал о социалистическом соревновании (статья «Стекловары»). В этой статье Быков утверждал (после Кунашира, в июле 1956 года):

«…в жизни страны вершились большие события, люди по-новому осмысливали свои задачи. В канун ХХ съезда партии передовые рабочие, и прежде всего коммунисты, начали соревнование за достойную встречу съезда; за ними в разных цехах и на разных участках производства пошли остальные рабочие. Партия сказала: меньше формализма в соревновании, больше живого творческого дела. И труженики цехов поняли ее, умом и руками по-новому взялись за старую привычную работу». «8-часовое задание бригада Соловьева стала выполнять за 6 часов. Но и Чичков не хотел отставать. Временами успех переходил от одной бригады к другой». Такое было время, и в унисон ему писал газетчик Быков.

 

Рубанок вытащит Судьба,

Любого обстругает.

          (Фердинанд Раймунд)

 

Знаменательный факт, характеризующий «сталинскую эпоху». В начале 50-х годов в ночное дежурство в корректорской «Гродненской правды» на одной газетной странице насчитали: тов. Сталин упоминался 80 раз. Этот факт закрепился в памяти Людмилы Николаевны Габрукович, около пятидесяти лет отработавшей корректором в областной газете; он вошел в книгу Елены Бересневой и Александра Богуша «В печать!», а конкретно – в эссе Светланы Муриной «Полвека в газете», в котором звучат воспоминания Габрукович о Быкове.

Мне, кто почти полжизни был связан с газетным делом, нехорошо плохо говорить о том, как писала после войны «Гродненская правда», тем более что ее пожелтевшие страницы дали мне много знаний о том, что делалось на этой земле, где я был мальчишкой и отроком, юношей, откуда уходил в армию, в студенты... Газета, которую читали мои родители с 50-х годов, воскрешала былую жизнь, но была далека от идеала, воспетого поэтом:

 

           …газета – поистине голос народа,

Разоблачающий мерзости всякого рода

И справедливость зовущий.

……………………………………

Вот идеалы газеты, запомни же их:

Это, во-первых, достоинство, честь – во-вторых.

                                     (Титпхумисак «Душа газеты»)

 

«…пакуль у рэдакцыі было спакойна, мне падабалася, – вспоминал Быков. – Працавалі там амаль усе прыезжыя ці дэмабілізаваныя і хадзілі спрэс у вайсковым – шынялях, гімнасцёрках, ботах. Загадчыкамі аддзелаў былі пераважна былыя палітработнікі-вайскоўцы Натуральна, што з такіми кадрамі карэктарам і стылістам работы хватало. Ревизионный корректор Николай Овчаров, по словам Быкова, образованный и грамотный человек,“бясконца канфліктаваў з усімі”, последовательно отстаивал «священные» нормы российской грамматики.

В январе 1948 года областная газета стала выходить на двух языках. Тогда и понадобился редакции белорус Василий Быков. Спустя десятилетия он вспоминал, что большую часть его рабочего времени занимали переводы на белорусский язык (БелТА). И время от времени он писал для своей газеты кое-что из «драбнаты» (мелочи), по отделу информации. Тогда же Быков взялся за написание первого рассказа.Позже Василий Владимирович писал в «Пункцірах жыцця»:

“Пісьменьніцкага асяродзя тады ў Гародні не было, нават літаб’яднаньня не было”.

Читая книгу профессора Алексея Петкевича «Літаратурная Гродзеншчына. Мясціны. Людзі. Кнігі», узнаешь, что в 1946 году в Гродно было открыто областное отделение Союза писателей БССР.Тому отделению хватило жизни на два года, тем не менее оно оживило литературную жизнь нашего края. Первые шаги в литературу сделаны в Гродно Андрэем Макаёнкам, а в местном пединституте подрастала Музой очарованная молодежь. В ту пору и Быков был

 

                     …дужы, малады,

Струмень крывi гуляў у жылах.

               iкалай Вiняцкi

               «Гукаю ў веснiя гады…»)

 

В 1949 году Василий Быков познакомился с Ириной Суворовой: “Аднойчы, прышоўшы ў сакратарыят, убачыў новую супрацоўніцу прамысловага аддзелу, якім загадваў Красьнянскі. Гэта была практыкантка з універсітэту: маленькая, чарнявенькая дзеўчынё з вялікім чорным бантам на патыліцы. Хто тады думаў, чым яна стане для мяне…”. В том же году Быкова призвали в армию, и вместе с женой Надеждой Андреевной вскоре оказался на острове Кунашире.

Уже работая над книгой о Быкове, я поздно спохватился, а когда заикнулся о своем намерении  встретиться с Анной Тимофеевной Лебедевой (в прошлом сотрудник “Гродненской правды”, а потом и “Высоты”, где я был в конце 80-х – в первые 90-е годы заместителем редактора, а ушел оттуда страшно измотанным редактором), мне сказали, что Лебедева три-четыре месяца назад умерла. И унесла с собой память о Быкове. Правда, Татьяна Никитина – с ней мы работали в двух редакциях – успела взять у Анны Тимофеевны интервью, и опередила меня своими  беседами с младшим сыном Быкова. Если бы начать писать книгу о Быкове пять-десять лет назад, сколько бы застал еще людей, знавших Василия Владимировича?! а теперь – увы…

 

Гадоў закружацца вiры,

Каго шукаю, той не вернецца.

                       (Анэля Тулупава)

 

Но есть подшивки газет, и есть журналы, и есть книги. Благодаря им узнаешь, что Лариса Гениюш оставила письменное подтверждение того, что она имела случай видеть первую жену Быкова. С Надеждой Кулагиной, студенткой педагогического института, а в свободное время – подчитчицей «Гродненской правды», Василий Быков познакомился в редакции, в рабочее время. Здесь начало не только литературной славы, но и тем отношениям с Кулагиной, родившей Быкову двух сыновей.

Какой же осталась жена Быкова в памяти Ларисы Гениюш? Читаем:

“Вельмі мілае ўражанне зрабіла на мяне Надзежда Андрэеўна. Мне здаецца, што яна вельмі натуральная, вясёлая, разумная жанчына”.

 

Во дни младые был я…

На ласки и лобзанья тороват.

                     (Карл Орлеанский)

 

Из воспоминаний Быкова:

“Распісаліся ў загсе, і яна паехала на работу ў Мсьціслаў. Кватэры, вядома, не было, жыць не было дзе.

У пачатку восені знайшоў кватэру ў драўляным дамку пад Каложай. Перабірацца было проста – ніякай маёмасьці не мелі. Марыя Іванаўна ў якасьці пасагу дала мне кававарку. Толькі не было кавы. [Эту допотопную кофеварку я видел в офисе ветеранской организации, положившей начало музею Василя Быкова в Гродно].

Жыць удвох на маю зарплату ў 930 рублёў было нялёгка. З першых дзён узьнікалі праблемы. Вольнага часу зусім не было, з рэдакцыі вяртаўся позна, гадзін у дзесяць вечара. Раніцой бег да дзевяці”.

 

Никита Станеску:

«Ничего мы про себя не знаем –

ни где начнем, ни как мы завершим»

 

Служа на Дальнем Востоке, капитан Быков свыкся с армией, и теперь он и его жена жили надеждой перевода в Белорусский военный округ, на что подан рапорт. Новая звезда (звание майора) на пагоны Быкова упала в свой час, но это был уже статус офицера, попавшего под сокращение армии, – «подарок» Хрущева.

Быков вернулся в Гродно, в поисках работы заглянул в редакцию. Новый редактор Василий Булай спросил о партийности; услышав ответ, развел руками. И Быков «зразумеў правільна – працы няма”. Некоторое время майор запаса подрабатывал в мастерских художественного фонда, но что Быков рисовал, какие заказы выполнял, – об этом история умалчивает. В мастерских 1956 года преобладили новые люди, а я, следопыт по профилю книги, не располагал временем искать всех и каждого, кто оставил свои следы в Гродно, что пересекались с путями Быкова.

 

Все минет навсегда.(…)

Как это облако вдали, как эти розы.

                                     (София Парнок)

 

Я пошел на аромат «роз», которые выходили из-под кисти тех, кто с Василием Быковым работал в 1947 году в художественных мастерских. Теперь это предприятие «Мастацтва». С позволения молодого директора Дениса Белого, выпускника ГрГУ, я не без душевного трепета искал нужную мне Книгу приказов. Какое же разочарование – “закон подлости”: искал Книгу приказов 1947 года, а нашел… начатую в ноябре 1948-го, когда Быков уже не художник, а редакционный подданный. Не оказалось и Книги приказов 1956 года! А в этих Книгах не только фамилии художников (Пушков, Морозов, Зыбайкин, Порохня, Арнаутов, Мягков, Вислович, Утесов, Близнецов и другие), но и конкретные заказы фигурируют. Например, известный нам Виктор Морозов писал картину “И. В. Сталин с детьми”, и – сначала –прокололся на качестве, чем возмутил заказчика, дирекцию детского дома. Обязали доработать…

Многих книг приказов не было в сейфе, и не было личных дел.

И вряд ли удасться (а первые попытки были тщетными) найти в Гродно человека, который работал, общался с Василием Быковым во второй половине 40-х годов. Их имена – в архивах, на кладбищенских памятниках… да на страницах “Гродненской правды”. А ветхие старцы – живы? или

 

Времен тех прошедших

     людей на земле не осталось?

         (Ло Биньван

        «Провожаю на реке Ишуй»)

 

Из ушедших из жизни ветеранов «Гродненской правды» оставила крупицу воспоминаний корректор Лебедева, добрейшей души человек. В беседе с журналисткой Татьяной Никитиной Анна Тимофеевна сказала: 

– Молодой Быков пришел к нам из художественных мастерских, работал поначалу ретушером, потом в секретариате. А однажды всех удивил, выступив на летучке. Видимо, ему поручили сделать обзор газеты, он подошел к этому добросовестно и устроил такой разнос!..

– Тщательно разобрал стиль, орфографию, грамматику и многих заставил покраснеть. Это было неожиданно. Образования необходимого у многих не было. А у него, видно, врожденное чутье языка, причем и белорусского, и русского.

При обзоре газеты устроить на летучке «разнос», заставить «многих покраснеть» – как это противоречит натуре Быкова, предпочитавшего уходить от конфликтов, не лезть в полемику. Но мог, выходит, и «сорваться»? Вероятно, такой эпизод и сохранился в памяти Анны Тимофеевны.

Приехав после Кунашира в Гродно, Василий Быков купил новый приемник, стал слушать «Свободу», Би-Би-Си. Западные радиоголоса глушились, но кое-что можно было услышать, чего не было на Дальнем Востоке. И всегда под его рукой – в реакции и дома, в почтовом ящике – советский 

 

газетный вавилонский шум.

                     (Леонид Петренко)

 

Трудно мне представить Василия Быкова в роли стиль-редактора и литературного консультанта. Это была его обязанность, но обязанность, не совпадавшая с культурной, духовной потребностью, ни в годы становления как писателя, ни в пору бесспорного  признания Быковского таланта. Но и не стараться работать хорошо Быков не мог.

Из воспоминаний ветерана-корректора «Гродненской правды» Людмилы Николаевны Габрукович о Василе Быкове:

– Личность незаурядная, крупного масштаба. Работал он одно время стиль-редактором нашей газеты. К нему можно было запросто подойти, обсудить любой спорный вопрос по грамматике и синтаксису.

Вдумаемся в то, что написал Василь Быков о собственных трудах в «ГП»:

…маёй праўкай журналісты былі незадаволеныя. Усе так пішуць, казалі яны. Сапраўды, менскія газеты […] «Советская Белоруссия» і «Звязда» (ды і «Праўда» таксама) кіраваліся сваіміўласнымі партыйнымі правіламі стылістыкі. Чаму «Гродзенская праўда» павінна кіроўвацца іншымі.

І я махнуў рукой. Хай ідуць, як ішлі дагэтуль, гэтыя несмяротныя выразы накшталт: вядуць барацьбу, вядуць уборку, вядуць нарыхтоўку… Колішняга строгага раўніўца літаратурна-газетнай мовы ўжо не было ў рэдакцыі”.

“Махнуў рукой” – вот это правда! Плетью обуха не перешибешь. А у Быкова и не было  потребности браться за плеть. Очевидно, он занял взвешенную позицию, не терял чувства меры.

 

Любить слова. Годами жить без слов.

Быть Моцартом. Убить в себе Сальери

И стать собой.

                          И это – ремесло.

                         (Борис Смоленский “Ремесло”)

 

Чтобы стать собой – БЫКОВЫМ, Василию Гродненскому, в известной мере самоучке, пришлось много потрудиться. И здесь возникает вопрос: какие университеты, институты пройдены Быковым? Живя и работая в городе Гродно, еще молодой Быков – отец двух сыновей – мог воплотиться и в студента, заочника…

 

Аполлон Майков:

«Главный труд – еще он впереди;

к нему еще ты только копишь силы!»

 

Однажды я спросил у профессора Петкевича: пытался ли Быков, сотрудник «Гродненской правды», поступить в институт, – и получил от Алексея Михайловича утвердительный ответ: поступал, в Гродненский педагогический… В архиве ГрГУ им. Я. Купалы к моему запросу отнеслись с пониманием, за что я премного благодарен заведующей архивом Светлане Александровне Кондрашовой. Документы подняты, но… Увы, не все «бумаги» предназначаются хранению. Зачем держать списки всех абитуриентов?

Может, и поступал…

За два с половиной года мной прочитаны книги десяти, двадцати… тридцати белорусских писателей (о поэтах не говорю), и никогда не проходил мимо статей об их жизни и творчестве. Опирался и на фолианты четырех томов («пятикнижие») истории белорусской литературы ХХ века. И теперь мне доподлинно известно, что многие писатели, в том числе и классики, были  студентами учительских almamater. Где, как не на филфаках, учат языку?

 

Грамматика писма всех научает,

Чтырма частми латвей уразумляет.

Орфографиею и просидею,

Синтаксисом и этимологиею.

…………………………………….

Ключем бо есть, отворяючи всем ум,

Къ познанию въ преправый разум.

…………………………………….

Каждый, если хочет, всех наук дойдет.

                    (Лаврентий Зизаний

                    «Эпиграмма на грамматику»)

 

Беседуя с поэтессой Дунутой Бичель, я напомнил, что в 1962 году она получила диплом филолога Гродненского пединститута, а Василь Быков и в десятом классе толком не учился. Была ли ощутимой разница в их образовании? И вот что услышал в ответ:

– Я, деревенская девочка, училась в плохом вузе. Или была плохой студенткой… Я как-то по верхам прошла литературу. Белорусскую знала лучше русской литературы… А к Быкову сразу относилась как к звезде первой величины… Он был старше меня на четырнадцать лет, прошел офицерскую школу, школу войны. Война – это академия. Быков много читал. Что дал бы ему  наш институт?!

Уже в первую книгу «Чем больше имя знаменито…» я включил жизнеописание доктора филологических наук Павла Стецко.  Его имя хорошо известно на кафедрах белорусского языкознания. В том очерке есть и беглое упоминание о знакомстве профессора с двумя гродненскими писателями. А теперь цитирую опубликованное мной в 2009 году: 

«Хорошие отношения сложились у Павла Владимировича с писателем и общественным деятелем Алексеем Карпюком, человеком драматической судьбы, другом Василя Быкова –  приверженца «суровой свободы» литературного труда и гражданской мысли».

А теперь – внимание: «Алексей Карпюк доверял языковеду редактирование своих первых произведений. Стецко брался за перо, что-то вычеркивал. Редактирование художественной прозы – работа деликатная, тонкая, творческая».

 

Талантам надо помогать,

Бездарности пробьются сами.

      (Лев Озеров «Вместо речи»)

 

Еще один факт:

«...С годами в библиотеке Стецко появятся книги с их [Глебки, Лынькова, Бровки]  автографами, как и Максима Танка, Василя Быкова, с которым Павел Владимирович познакомится в Гродно».

И, наконец, главное: «Мои студенты писали курсовые работы по произведениям Василя Быкова, – вспоминает профессор Стецко. – В то время Быков слабо знал мову…».Он уже подавал большие надежды как писатель, но ему еще далеко было до зенита славы.

Когда из уст профессора Стецко прозвучала фраза «Быков слабо знал мову…», я и не предполагал, что через несколько лет возьмусь за написание книги о писателе Быкове. А сегодня ручаюсь, что верно передал на бумаге то, что мельком проронил языковед Стецко: Павел Владимирович читал компьютерную распечатку очерка о нем, и его замечания с точностью 1:1 перенесены мной в текст, теперь уже готовый к печати. 

Знание языка – явление всегда относительное. Я подарил внуку Андрюсу «Словарь живого великорусского языка» в четырех томах, а потом еще и словарь-двухтомник того же Даля для детей. Там – Млечный путь слов и тысячи, десятки тысячи оттенков, афоризмов, фольклора, крылатых выражений, которые не способна вобрать человеческая память, и не один язык – произнести за всё его речевое служение человеку. 

У белорусского языка своя сокровищница.

 

Абрус – абцас – азярод – арэлi

Вясёлка – вырай – вярба – ваўчкi

Як мiла пазвоньваюць, сэрца грэючы,

Чыстых бацькоўскiх слоў ланцужкi!

                          (Кастусь Цвiрка

                          «Перлы роднай мовы»)

 

В одной из статей языковеда Ивана Яковлевича Лепешева сказано о лексическом богатстве произведений Быкова, что сильно озадачило меня. Дело в том, что под этим углом зрения я не изучал беллетристику Быкова, да мне и не под силу эта задача. Ведь я, боготворящий русскую литературу (и – шире – европейскую) ХIХ столетия, хотя и прочитал всю прозу Быкова на белорусском языке, но не назову его мову своей – родной, какой является русская.

Эстетика, стиль, поэтика, архитектоника литературного дворца (курной избы, храма) – не предмет моего изучения. Мои взгляды консервативны, далеки от современной литературной моды, но повести Быкова, написанные до 90-х годов, воспринимаю как следование лучшим традициям и образцам русской литературы, включая советскую. Василий Владимирович языком и стилем своим близок к нынешней русской словесности, но при этом остается белорусским писателем.

Знал ли Быков иностранные языки? Заглянем в личное дело Василия Владимировича, сотрудника «Гродненской правды». Там и записан его же рукой ответ: слабонемецкий, болгарский; хорошо – русский, белорусский, украинский.

Быков не учился в аудиториях, но это способный ученик. Все его «дипломы» не знают вузовских, академических печатей и подписей ректоров. Василий Владимирович всё взял самообразованием. А учился он, читая книги (хорошие и, случалось, плохие), а также  периодику – хорошую и дрянцо.

 

Не можно никогда науки презирать,

И трудно без нея нам правду разбирать…

   (Александр Сумароков “О благородстве”)

 

Осенью 1958 года Василий Быков писал Евдокии Лось:

«Жыццё тут у нас, як у кансервнай банцы. Стаім на вахце ў гонар усякіх знамянітасцей, шырым спаборніцтва, будуемся. У Гродне выдаём чарговы альманах [это к 40-летию БССР]… Там 2 маіх апавяданні, аповесць Карпюка…

[…] пішу мала і неахвотна, у Саюз без кніжкі не прымаюць…

Грамовіч [зам. главного редактора «Маладосці»] запрашаў мяне ў Мінск на працу. Але я падзякаваў – завельмі вялікі гонар.

Вельмі хочацца болей чытаць, асабліва новае ў часопісах і замежную прозу, ды не хапае часу. Праца ды розныя дробязныя клопаты не даюць суцішыцца, сысціся з самім сабой».

У Василия Быкова не было в Гродно академических наставников, но у него было хорошее чутье на то, что нужно читать с пользой для литературного дела, чтобы расти собственным корнем, своим стволом, не чужой кроной.

 

Прошу лишь одного я – не мешайте

Собой мне быть, себя искать…

……………………………………

    …проводника не нужно

в моем пути к вершине.

              (Мирта Агирре «Этот путь»)

 

В редакции «Гродненской правды» Быкову пришлось вычитывать материалы. «Для таго давялося грунтоўна заняцца стылістыкай. Андрэй Абрамавіч неяк уручыў мне тоўстую кнігу – курс газетнай стылістыкі для завочнікаў, які я сумленна проштудировал» (из воспоминаний Быкова).

Знание теории стилистики, грамматики, орфографии, синтаксиса – всего того, что нужно для редактирования газетных и литературно-художественных текстов, вступает в противоречие с практикой этого дела, с состоянием нормирования языка. И здесь снова послушаем Василя Быкова, пишущего мемуары старика:

«[…]Акадэмія навук Беларусі выдала беларуска-рускі слоўнік пад рэдакцыяй акадэміка Крапівы, дзе беларуская лексіка амаль упадаблялася да расейскай, што, паводле задумы, павінна працаваць на зліцьцё народаў у адну братнюю сям’ю».

 «[…] Працуючы ў сакратарыяце, я змушаны быў правіць беларускамоўныя тэксты паводле таго слоўніка, хаця часцяком мая беларуская натура працівілася моўнаму гвалту. Успаміналіся маміны словы і выразы, якія былііншыя, нават іншай прыроды, але ж іх на газетную старонку не ўставіш. Іх выкрасле карэктар, перад якім ляжыць на стале моўны закон ў выглядзе таго ж слоўніка акадэміка Кандрата Крапівы, адзначанага Дзяржаўнай прэміяй СССР».

В предыдущей главе уже сказано, что Быков Гродненский махнул рукой, он не взял на себя функции «строгага раўніўца літаратурна-газетнай мовы». Это противоречило бы его характеру,  этике. Он не терпел полемических схваток, конфликтов ни с коллегами, ни с редакционным начальством. Василий Владимирович был самокритичным; он сам всю жизнь учился и не  претендовал на роль законодателя и наставника – языковеда и литературоведа.

 

Умолкну! – не хочу с дурачеством возиться,

                     А лучше приучиться

               Спокойно то сносить,

         Чего нельзя переменить.

     (князь Дмитрий Горчаков

     “Беспристрастный зритель нынешнего века”)

 

Я читал многие вещи, написанные Быковым во второй половине 40-х годов, – язык и стиль примитивны. Гораздо лучше то, что выходило из-под его пера, когда писал газетные очерки, фельетоны и особенно рассказы (после службы на Дальнем Востоке). Но это еще далеко не мастер, здесь все еще газетный провинциализм. Василь Быков сам признавал – и перед москвичами – свои стилистические, языковые, художественные хібы.

«(…) Першы мой пісьменніцкі канфлікт быў менавіта ў галіне мовы, якая, вядома ж, не адпавядала выдавецка-рэдактарскім канонам. Мае апавяданні вярталі, перакрэсленыя шматлікімі заўвагамі, прыдзіркамі. Тое, вядома, было непрыемна, але і давала адчуць неабходны ўзровень тагачаснай літаратуры, нейкім чынам адаптавацца да яго».

А дальше – краткий обзор того, что сделано Быковым-газетчиком «ГП».

 

Михаил Танич:

«Засуха на кончике пера

не предвещает замысла и чуда»

 

Не в городе Гродно, не в «Гродненской правде», а в отроческие годы стал Быков газетчиком, – тогда он делал стенгазету, карандашом и кистью. И уж если он мог нарисовать портрет Ленина, по воспоминаниям сестры Валентины, очень похожий на Ильича, то что стоило Васе красочно оформить школьную газету?! Крупно, ярко подать заголовки, украсить заметку рисунком, заключить в рамку; развеселить учеников дружеским шаржем или карикатурой… 

Довелось Быкову иметь дело и с «боевыми листками» – молчащими агитаторами. О них у Быкова остались дурные воспоминания, но ведь и сам если не своей рукой клепал те «листки», то других обязывал делать, как комсорг и офицер. Это, конечно же, не журналистика, но авторы «боевых листков» – это чернорабочие газетного ремесла. К этому ремеслу, к его берегу Быков прибился случайно. Тогда он оставил художественные мастерские и сошелся, в начале 1948 года, с «Гродненской правдой», и с того момента кисть стала уступать перу…

 

Начинается новая жизнь для меня,

И прощаюсь я с кожей вчерашнего дня.

                               (Арсений Тарковский)

 

Мне и самому пришлось сменить кожу, кожу учительскую, которую носил три с половиной года, на журналистскую, из которой не вылазил около тридцати лет. С творчеством Быкова – к его отъезду из Гродно – я был знаком по трем-четырем повестям, которые произвели на меня хорошее впечатление, а потом – до новой встречи – долгая пауза... Правда, в 1979 году в журнале «Журналист» я, насколько помню, с большим интересом прочитал интервью,  озаглавленное как «Газета – школа слова». Там Быков вспоминал:

«Много лет я проработал в секретариате редакции, которым ведали в разное время Анна Ильинична Цыпина и Андрей Абрамович Соловьев, преподавшие мне первые уроки газетного  дела. Соловьев, кроме того, был одним из самых первых моих редакторов, со вниманием и надеждой  относившимся к моим первым литературным опытам – рассказам, которые были напечатаны в «Гродненской  правде». Разумеется, я всегда буду благодарен ему за участие, советы и, безусловно, за снисхождение, столь важное в таких случаях».

Интервью давал известный беллетрист, на повести которого жадно набрасывались печатные станки Советского Союза; Быкова переводила и читала просвещенная Европа, за ней тянулась Азия… Но всегда мало было тех, кто интересовался, кто знал:

 

Якiя сокi выспелiлi плод?

Пытанне гэта нас i не трывожыць.

Мы бачым, ён даспелы ўжо i гожы,

Яго мы рады бачыць з году ў год.

 

I творца так…

                           Хто ён у плыне дзён?

                                  (Раiса Баравiкова)

 

Первыми – первобытными – плодами Василия Быкова, как «литератора», были не рассказы. Сначала с его пера вытекли фразы в жанре «что получится». То были пробы, подобные тем, на какие решаются юнкоры, рабкоры, селькоры…

Первая корреспонденция Быкова – «Когда построят водную станцию?» – опубликована в «Гродненской правде» 11июля 1948 года. Это критическая заметка. Один к одному показывать нет смысла, сделанные же моей рукой изъятия (привычка редактора) не нарушили ни стиля, ни смысла. Итак:

 «Общеизвестно, какое огромное значение имеет летом водный спорт. Тысячи горожан проводят свободное от работы время на реке. Особенно велика тяга к водному спорту среди молодежи. Однако по вине руководителей физкультуры и спорта города Гродно фактически лишены возможности организованно заниматься водным спортом.

Когда-то в городе была водная станция, но от нее ничего не осталось после хозяйничанья немецко-фашистских захватчиков. В этом году на строительство станции было отпущена солидная сумма в 35 тысяч рублей. Следовало ожидать, что сразу же развернутся работы, и жители города получат к лету водную станцию. Но не тут-то было…

[…] купальный сезон в разгаре. Председатели добровольных спортивных обществ жалуются, что отсутствие вышки для прыжков в воду и оборудованного места для плавания задерживают сдачу норм значков ГТО и БГТО.

[…] Пора бы знать тов. Кукушкину [председателю городского комитета физкультуры и спорта], что организация водной станции осенью никого не может порадовать». А дальше следует подпись автора: «В. Быков».

Это здорово, что тов. Быков затронул «злобу дня» и упрекнул тов. Кукушкина, но:

 

Сколько бессилия в слове.

                                        И сколько

пепла холодного в мыслях.

       (Николай Христозов «Драма»)

 

Вот, скажут, и «поднял руку» на Василя Быкова…

И кто поднял?! Газетчик, сотни заметок которого сметены временем в никуда, как перхоть с плеча, в первый же день их опубликования, а если и сохранились в подшивках газет, то кому понадобятся? Но каждая строка Быкова, даже самая бессильная, и каждая мысль, даже пепла холодного, должна храниться и изучаться, изучаться теми, кто учится писать, и теми, кто хорошо овладел письмом и в чине критика, литературоведа, краеведа и т. д. помогает разобраться в том, ЧТО ЕСТЬ БЫКОВ.

 

Бронислав Спринчан:

“На плуге вертится земля,

пласты прикручивая к пашне…”

 

Небо держит не Атлант – не Атлант мифический.

Небо держит Мужик – Мужик во плоти, по колено в гумусе.

Белорусская литература тоже держится на Мужике. Имя того Мужика – Поэт (Писатель).

Витиевато начато, но искренне. За два с половиной года непрестанного чтения белорусской художественной литературы, преимущественно на белорусском языке, убедился: всё, мной прочитанное и наиболее ценное (в моих глазах), вышло из-под пера поэтов, писателей, пуповиной связанных с матерью крестьянкой, с деревней. Потому и белорусы. Есть исключения («городские»), горстка, но и – тенденция, будущее…

После такого, академического, вступления напрашивается аналитика, желателен обзор прочитанного, к чему я и готовил себя апантаным чтением белорусской художественной литературы, но глава эта, как пашня, плугом Спринчана вскрытая, предполагает иное тематическое направление. К нему подходит лозунг революционной ковки:

 

 …старая правда внушала:

Да здравствует молот и плуг.

                        (Рудольф Нильсен

                                   «Родословная»)

 

Быков Гродненский признавал правду «молота и плуга». И даже воспевал. Этой правдой пронизаны его очерки, опубликованные в «Гродненской правде»: «Две судьбы» (1957 г.) и «Светлые горизонты» (1958 г.). Двум очеркам отданы большие подвалы газетных страниц.  «Светлые горизонты» (с рисованным заголовком, пейзажным фоном) так широки, что их разверстали на полтора подвала. Редактор газеты мог спать спокойно: «линия» партии в очерках выдержана, колхозный строй торжествует, исторические параллели хороши – концептуально и судьбоносно.

В очерке Быкова «Две судьбы» мужик в лаптях, дохлая лошаденка на пашне, как и молитва крестьянина, обращенная к Богу, – один из куплетов «адвечнай песні» белоруса. У Александра Синкевича два сына и два с половиной гектара земли. Как их – «за польскім часам» – разделить между сыновьями? Коня не стало, иди к мироеду… «И страшной ненавистью, казалось, на всю жизнь возненавидел Александр Синкевич тогдашние порядки и эти политые его потом, истерзанные плугом полоски, ставшие на пути к его счастью».

 

Гора малога ў калысцы люляла,

Гора  дарослага ў свет выганяла,

Гора на могiлкi несла труну.

                   (Пятро Глебка

«Слава Кастрычнiку»)

 

У Западной Белоруссии – есть и второй Октябрь, им стал Сентябрь 1939 года.

«Судьба детей, – пишет Быков, – оказалась счастливее судьбы отцов – делить земли им не пришлось. Идеи Великого Октября преобразили жизнь у самых ее устоев, социализм властно и твердо вторгался в вековую крестьянскую жизнь. […] черноземные просторы Скидельщины ждали нового, колхозного пахаря».

Александр Антонович на сорок седьмом году жизни стал учеником Мурованской школы механизации, и в свой час сел за штурвал комбайна – и «врезался в бескрайнее море хлебов на нивах родного колхоза. И никто не видел, как слезы радости блестели на глазах человека, когда он проезжал по месту, где много лет назад слушал молитву отца и понукал истощавшую от бескормицы лошаденку.

[…] Его портрет появился на Доске почета, о нем писали газеты – человек выходил на широкую дорогу жизни».

И сыновья Синкевича – Георгий и Мирослав – «крепкими руками взялись за свое счастье».  «Советская власть, колхозный строй преобразили их долю […] – работайте, пашите, стройте свое молодое счастье».

 

Упусцiла старое паводзе,

Калi вiр маладога нахлынуў.

                        (Паўлюк Трус)

 

Очерк Быкова «Две судьбы» подписан «В. Быков». 

А теперь перенесемся в Берестовицкий район, в колхоз «Первое мая», где и развивается действие очерка «Светлые горизонты». Интрига завязки: Иван Иванович Орешкин «никак не мог привыкнуть к мысли, что он уже не секретарь райкома. […] С сегодняшней ночи, с этого собрания он – председатель самого отстающего в районе колхоза». Cчего начать? А с чего должен начинать вчерашний секретарь райкома?! Разумеется, сразу после собрания ему предстоит разговор с коммунистами, хотя их в том колхозе раз-два и обчелся.

 

Единый совет на едином собранье…

………………………………………………

Вместе сбирайтесь! Вместе решайте!

Вместе настраивайте ваши мысли,

Как некогда боги…

                                («Ригведа»)

 

«Богами» в колхозе, добитого до ручки прежним председателем, пьяницей Л-им, становятся коммунисты: теперь их «более двух десятков членов». «Вокруг организации, правления вскоре сплотился актив лучших тружеников». Очеркист Быков пишет о переменах в растениеводстве, животноводстве, приобретении техники в МТС, о капитальных вложениях и ассигнованиях в электрификацию, о хозрасчете, прибыли. В колхоз стали возвращаться те, кто вынужденно занимался отхожим промыслом; люди стали строить новые дома… В этом очерке много цифрового материала и много, как в докладе, фамилий хороших тружеников.

Новая забота колхозников – дренажирование поймы Свислочи.

«И, безусловно, верится, что все это осуществится – будет укрощена и Свислочь… […] Верится потому, что есть в колхозе чудесные, трудолюбивые люди, потому что неустанно заботится партия о колхозном строе, который глубоко пустил свои корни не только в хозяйство, но и в души и сознание этих людей».  

 

Лишь народ этой жизни бессмертной творец,

       и одна только песня бессмертна вовеки:

Эту песню и молот, и плуг, и резец

       неустанно поют о простом человеке.

                         (Юсуф Зафар «Справедливость»)

 

А кому верится в последнем абзаце этого очерка?

Автор «Светлых горизонтов» – В. Быков. Ему и верится.

Поройтесь в подшивках «Гродненской правды» и почитайте заметки, статьи, фельетоны, очерки Быкова. Предложение риторическое: никто и не подумает этим заняться, и правильно сделает – незачем сушить мозги! Но – в любом случае – разумнее быть Фомой неверующим, чем простачком, одурачиваемым мифами об антикоммунизме, антисоветизме Быкова Гродненского.

После Кунашира, работая в «Гродненской правде», Быков писал не только о «колхозном строе», но и заводском. В 1956 году, например, сочинил очерк-статью «Стекловары», нечто

гибридное, неудобоваримое, но «актуальное» – о социалистическом соревновании, материи, которую не потрогаешь рукой и не увидишь глазом. По опыту знаю: тему соцсоревнования кавалерийским наскоком не возьмешь, а вымучить… Так и Быков вымучил, вероятно, по редакционному заданию. Но хорошего рабочего возвысил, о таком не скажешь:

 

Взял скромный дар не по заслугам…

                         (Жан Антуан де Баиф)

 

В том же году, осенью, Василь Быков написал очерк «Верный путь». На газетной полосе фамилия автора вынесена под заголовком, и здесь строка «В. БЫКОВ» отбита звездочками, сверху и снизу. До Звезды Героя Быкову еще далеко, но «звездочки» в газете, как лавровый венок, – особый знак поощрения автора. Его надо заслужить!

Читаем очерк: «Давно уже прошло, но хорошо помнится время, когда молодой варшавский рабочий Мечик Лясковский, гонимый нуждой и безработицей, одинокий и забитый, приехал в Гродно. Под гнетом панов и капиталистов стонал народ». (…) Сентябрь 1939 года принес счастье», но помешала война.

«Только в 1944 году Лясковский по-настоящему принялся за труд. Это был тяжелый, но радостный труд возрождения» Гродненского велосборочного завода, где теперь трудится  завальщиком (у вагранки) главный герой очерка. Главный, но не единственный в новом  повествовании Быкова:

«Однажды со двора 11-го дома отправились на завод четверо Лясковских». Ромак «окончит школу и пойдет на завод. Это будет пятый рабочий Лясковский». «Дружная и работящая эта семья. Все равняются на отца, чья выработка самая высокая и чей почет самый большой».

 

Человек – добро творящий,

      Вот он – высший в мире бог!

                          (Балкришна Сама)

 

«Труд на заводе в условиях Советской власти, – таким резюме завершает Быков свой труд, – принес этой семье благополучие и обеспеченность. Лясковские понимают это и уверены, что избрали правильный путь».

Такова фабула, такова главная идея очерка. Предпраздничного.

Очерк «Правильный путь» вышел к читателю 6 ноября 1956 года. Хотел того Быков или не хотел, но возвеличил рабочий класс за день до празднования в Советском Союзе очередной годовщины пролетарской революции 1917 года.

 

Хирурга скальпель взял однажды Ленин,

Тот скальпель наточили бедняки,

И кесарево свершено сеченье.

    (Франтишек Нехватал «Цена свободы»)

 

Василь Быков в разное время по-разному оценивал последствия «кесарева сеченья», но в гродненский период он не доходил до признания Октября исторической ошибкой, загнавшей страну в тупик. Иначе бы не писал такие очерки, как «Две судьбы», «Светлые горизонты»,   «Правильный путь».

В то же время не скажешь, что газетное дело несло Быкову душевный комфорт... Однажды он написал очерк о текстильщиках, где допустил технические неточности, а еще раньшеатрымаў [] рэкламацыю”, и сделал вывод: “Лепш пісаць апавяданні”. Это мелочь по сравнению с тем, что находим в его письме к Евдокии Лось (1958). Там Василь Быков пишет: “Я вось думаю, ці не варта перасяліцца куды бліжэй да людзей – на вёску, ці ў горадзе падацца ў якую вытворчасць. Газета ўжо засушвае мазгі і сэрца”. 

 

Мелькают каждый день столбцы газет –

застенки мыслей, – истину скрывая…

                                         (Лилиам Хименес)

 

«Колхозные» и «рабочие» очерки Быкова соответствовали политическому ГОСТу своего времени, но это не значит, что их автор считал эти «стандарты» хорошими, справедливыми. Умный человек, тем более такой скептик, как Быков, не мог не видеть узость, однобокость собственного – газетного – отражения жизни, но… шел на компромисс. А кто в то время бунтовал? Свобод стало больше, цензура мягче, но страх остался, да и земная мудрость призывала к благоразумию. Иное дело внутренние монологи-диалоги человека, а то и переписка.

И здесь показательно еще одно письмо Быкова к Евдокии Лось. 18 ноября 1958 года Василий Владимирович, обеспокоенный травлей Бориса Пастернака, не редактирует себя, когда пишет ответное письмо Евдокии:

«Наконт Пастарнака згодзен – учынак ганебны [исключили из СП]… незразумела толькі з якой наіўнай надзеяй на друкаванне прапанаваў ён свайго «доктара» ў маскоўскія часопісы, калі раман, як сведчаць навамірцы, такога шкоднага антысавецкага накіравання.

[…] наша крытыка – самая ганебная

[…] як толькі чалавек трапіў ў няміласць [Кулакоўскі, напрыклад], дык… шакалы адразу пачулі спажыву і пачалі дабіваць.

[…] думкі… не выкажаш на з’ездзе. Ды і не трэба. Там будуць гаварыць… пра тое, што пісьменнік у даўгу перад народам, бо няма ніводнага твора пра кукурузаводаў… не адлюстрованы чалавечыя справы рабочага класа…

Литераторы, в их числе газетчики, понимают:

 

Кто возмечтал пробить себе дорогу,

Здесь будь правдив, а там солги немного,

Здесь огрызнись, а там подай перчатки.

                                     (Антонис де Ровере)

 

Эпистолярный жанр тем и хорош, что письма передают мысли, переживания человека, взявшегося за перо. В них чувствуешь пульс времени, биение сердца. Переписка Быкова с Евдокией Лось для меня – верный источник духовной, эмоционально-психологической, событийной биографии Быкова второй половины 50-х годов.

Эту биографию не восстановишь, но в опубликованных этюдах переписки она трепетно   напоминает о себе сквозь сгущающийся туман беспамятства. Отдельные фрагменты той переписки легли в основу следующей главы моей книги о Быкове.

 

Дежё Костолани:

«Его жизнь однократна.

Один он, подобных не знали – и нет»

 

Иной стих начинает звучать в тебе нежданно-негаданно, вопреки, казалось бы, уму и сердцу. Так было и на этот раз, когда остановился у могилы Евдокии Лось и, глядя на бюст поэтессы, высоко поднятый, по замыслу скульптора-художника, над погостом, вспоминал о переписке  Быкова с землячкой. К этому времени я уже познакомился с поэзией Евдокии Лось, но на кладбище не ее стихи зазвучали во мне, а чужеземные, музыкальные:

 

найдете вы следы в траве еще сырой

найдете вы вино на дне сухом стакана

найдете молодость полуночи румяной

найдете имя вы что позабыто мной

                           (Жан Кейроль «Завтра»)

 

Эти строки выписаны давно, а когда мои глаза снова видят их (без знаков препинаний), снова перечитываю, потому и запомнились. Стихи чаруют звукозаписью печали, грусти, воскрешают молодость. В наш Гродно Быков приехал еще молодым, но и зрелым мужем. В 1957 году, когда началась – еще до знакомства визави – переписка с Евдокией Лось, у Быкова уже родился Вася, второй сын. Быков работает в «Гродненской правде», пробует перо в рассказах, завязывает новые знакомства, занимается самообразованием, а что творится в его душе?

Из письма Быкова, адресованного Евдокии Лось (1957):

«…зноў зiма, у Гродне памягчэў мароз, цiха падаюць пухлыя сняжынкi. Позна ўначы я iду дадому, так хораша вакол, цiха на вулiцах i сумна. Не ведаю, што здарылася са мною, можа, я старэць пачаў, а можа, захварэў дужа, але на душы нявесела.  […Вам, Дуся] не жалюся, не шукаю спачування – проста давяраюся ў тым, што балiць. […]

У студзенi хачу зноў наведацца ў Мiнск, з нейкага часу чамусьцi мне стала душна i цесна ў  Гроднi, – не ведаю чаму, але гэта так».

 

Нет мира для меня, хотя и брани нет…

                           (Иван Крылов «К Нине»)

 

Уж если сам Быков не говорит, почему невесело ему, почему душно и тесно в Гродно, то мы ограничимся его определением и нашей догадкой о сиюминутном настроении или творческом капризе мужчины, пишущего письмо молодой женщине, а скорее, общей неблагоустроенности жизни Быкова, его семьи в Гродно, после Кунашира. А всегда весело разве что дуракам и   просторно – людям без высоких упований, порывов, сомнений…

Еще одна исповедальная нота из письма Быкова к Евдокии Лось (январь 1959): «Жыву я па адвечным прынцыпам правiнцыi – цiха, глуха, нецiкава. Сам у сабе. Можа, i добра гэта ў сэнсе абставiн для творчасцi, але затое ўсё толькi з сябе. Зне, збоку, з жыцця, ад таварышоў не шмат возьмеш». (В это время Быков уже знаком с Карпюком и Клейном).

Быков – мещанин или нечто «сверх»? Или…

 

Запросто –

Как, у, творца:

Жизнь, и, смерть,

Двуликость, его, лица.

(Хосе Вилья «Попросту»)

 

Василий Быков и в Гродно, второй половины 50-х годов, – человек мятежный, но глубоко таящий в себе свои мятежи, переживания, потому и внешне – мещанин. Сполохи же душевных мятежей Быкова (ему еще далеко до Прометея) отражаются в его переписке с Лось, на чем и построена эта глава.

Почитаем еще одно письмо Быкова к Евдокии-литератору, оба – родом с Ушаччины:

«Я […] чалавек […] шэры i непрыкметны, i, здаецца, з мiнулага няма што i расказаць. Хiба толькi паведамiць тое, што мяне […] ужо не клiчуць дарогi – нi блiжнiя, нi дальнiя. У свой час яны панасiлi мяне – i на самалёце, iў параходзе, у цягнiку i пешшу ад старажытнай Iталii на захадзе да дзiкiх Курыльскiх астравоў на ўсходзе. Я цяпер хацеў бы проста дзе-небудзь у спакоi пабыць сам з сабой, каб (…) саўладаць са сваiмi думкамi».

В это время Быкову тридцать три года, не за горами зенит зрелости, а он все еще «серый и незаметный». Что ж, Быков не просто скромничает или рисуется перед дамой (его серость на контрасте с Италией, Курилами сомнительна). В письме к Евдокии Лось он честен и правдив: его не только в Минске не знают (по большому счету), он в свои тридцать три года и в граде Гродно, тем более в принеманской провинции, персона незаметная – и как начинающий литератор, и как личность, гражданин.

 

Дорогой жизни, грязной и невзрачной,

До тридцати трех лет добрел я мрачно;

Что ж те года оставили – смотри!

Да ничего: лишь цифру 33.

                 (Байрон Джордж Ноэл Гордон)

 

Но выбор сделан, и Быков, переходя с белорусского на русский, пишет Евдокии: «жребий брошен, Рубикон пройден». Василь Быков уже ступил на путь писательства, он намерен идти дальше, хотя знать не  может, как далеко заведет его этот путь. Заместитель редактора журнала «Маладосць» Шчарбатаў пишет Быкову: «На нашу думку, Вам трэба вельмi сур’ёзна заняцца лiтaратурнай справай». Литературный критик увидел в писательских пробах Быкова «добрую мову, нагляднасць, уменне тыпiзаваць». Дальше Георгий Шчарбатаўсоветует Быкову: «Выбiрайце толькi для апавядання такiя з’явы, якiя добра ведаеце самi».

Таким образом, Быков сжигает корабли юношеских иллюзий: не кисть живописца, не резец скульптора, а перо писателя дадут ему и хлеб насущный, и дело всей жизни. Быков делает сам себя, но с «подсказки» других, тех, кто поощряет его, кто подталкивает к беллетристике. И не случайно Василий Владимирович так отзовется о Шчарбатаве (в моем вольном переводе с белорусского): «Я обязан ему, что стал писателем, ибо мог им и не стать». 

 

Из всех тропинок и дорог

Одну я в жизни выбрать смог.

             (Александр Прокофьев)

 

Однако вернемся к переписке Быкова с Евдокией Лось. Гродненцам – филологам ГрГУ, литераторам и краеведам – больше других известно, насколько сблизились в нашем городе Василь Быков и Алексей Карпюк, с которым Лось познакомилась, вероятно, в редакции журнала «Маладосць».

Быков и Карпюк – тема не только для отдельной главы, она заслуживает того, чтобы некто, желательно из гродненцев, развил ее в книге, хотя прекрасно понимаю, что волонтера-аматара для этого дела выплеснуть может только счастливый случай. Данута же Бичель свое слово о Карпюке, Быкове – слово лирическое, мемуарное – уже сказала. Я же в своей дольке письма лишь проиллюстрирую, как вкрадывается ошибка в ситуационное суждение о человеке.

В конце 1957 года в письме к Евдокии Лось Василь Быков пишет:

 «Карпюк хоць i калега, але ў мяне з iм няма сардэчнай блiзасьцi, ён нейкi замкнёны, можа, лiчыць сябе вышэйшым, таленавiцейшым за мяне, можа, яшчэ што, але трымаецца здаля. Ды з iм – хоць бы ён быўi прасцейшы – не штмат пра што пагаворыш, усё ж чалавек ён (мiж намi) недалёкi, i пры ўсiх яго здольнасцях прыкмячаць iўдумвацца не хапае яму глыбiнii шырынi думкi. У яго мала свайго, арыгiнальнага, шмат што пачутае ад iншых, разумнейшых, шмат што атрыманае з афiцыйных лекцый iўзятае з надзённых «пастаўленых задач».

Если то, что написано Быковым выше, сравнить с тем, что будет сказано о Карпюке в другом письме к Евдокии Лось, невольно подумаешь:

 

Адзiн маску з мяне лепiць,

А другi – натхнёны твар.

             (Сцяпан Гаўрусёў)

 

В новом письме Быков едва ли не восхищается:

 «А наш Карпюк [апрель 1958 год] – сапраўды малайчына. Я ўсё больш пранiкаюся павагай да яго як да чалавека i пiсьменнiка. Нядаўна ён напiсаў сатырычную аповесць з калгаснага жыцця. Гэта рэч вельмi смелая, таленавiтая i сапраўды наватарская. Карпюк iдзе сваiм шляхам, ён найменш нясе ў сабе ўплыву часу i асабiста – лiтаратуршчыны».

Прошли считанные месяцы, а как изменились оценки: от «мала свайго, арыгiнальнага» до «рэч… наватарская», «iдзе сваiм шляхам», от «атрыманае з афiцыйных лекцый» до «найменш нясе ў сабе ўплыву часу»! Каков же подлинник?

 

… кто мне, сэр, поручится за вас?

Не обижайтесь за мои сомненья.

Судите сами: в двух вас вижу лицах…

                          Одно из них, конечно,

Личина. Так которая из двух?

      (Шиллер «Мария Стюарт»)

 

Правда об Алексее Карпюке содержится в двух письмах Быкова, правда концептуальная, стержневая, но и фрагментарная. Быков верно показывает отдельные грани личности своего коллеги и товарища, он честен, но не дипломат: в первом письме ему не хватает искусства деликатных суждений о человеке, его слабостях и недостатках, как и не хватает Быкову терпимости к ним, и что-то видит в кривом зеркале, а во втором – сбивается на оду…

Письма, переписка (особенно мужчины и женщины) – это особая форма общения. Третье лицо не знает всех перипетий отношений, которые сложились между переписывающимися людьми. В письмах позволительно то, что осуждается в кругу собеседников, слушающих живое слово и глядящих друг другу в глаза.

Третье (четвертое… пятнадцатое) лицо имеет свои суждения, свои симпатии и антипатии, собственные этические, культурные, прочие предпочтения, и потому он по-своему понимает сочинения эпистолярного жанра. В полной мере это относится и к восприятию творческого, интеллектуального, личностного портрета Карпюка кисти Быкова.

 

Рукою бренной писан твой портрет,

Он может потускнеть с теченьем лет

И потерять игру цветов живую.

                                        (Понтюс де Тиар)

 

И еще одно письмо Быкова к Евдокии Лось: «Сёння выходны, я вось прыйшоў у рэдакцыю i пiшу Вам. […] Даўно ўжо я не меў гэтай прагнасьцi атрымлiваць пiсьма, а тут вось прымусiлi Вы мяне, Дуся.  Вядома, калi ёсць што ў душы, то з кiм тут яго падзелiш? З жонкай я не гутару амаль на гэтыя тэмы, беларускай лiтар[атуры] яна не ведае i не цiкавiцца ёю (вось таксама тып новага беларуса), а болей тут няма нiкога».

 

Вiктар Лужкоўскi:

«Не веру я, што шчэзне беларус,

як вечны Знiч славянскага пламення»

 

Теперь, когда много прочитано о Василе Быкове и что-то на досуге осмыслено, все же диву даешься: как это Быков, более пятнадцати лет оторванный от однородной этнической почвы (отчего дома, деревни), сохранил в себе тип натурального белоруса, хотя внешне, по его же определению, скорее новыйбелорус. Рассказы, многие письма пишет на белорусском, но общается в Гродно – в семье, в редакции, под облаками – на русском языке.

Очевидно, что язык, хотя он и является храмом национального жития, сердцем национальной литературы, все же не господин всему тому (главному), что совокупно закладывается в человеке в материнском лоне – изначально, а потом и в лоне семьи и в обители беларускай-мужыцкай касты, о которой говорит Вацлав Ластовский в письме Антону Луцкевичу (1916). Думаю,  Ластовский признал бы в Василе Быкова не белоруса, а крывiча

Перечитайте и задумайтесь: насколько драматично звучит в письме Быкова к Евдокии Лось предложение, которое завершается категорическим утверждением, как сигналом «SOS»: «а болей тут няма нiкога»!

Не караван идет по пустыне, одинокий пилигрим…

 

Гуртам зробiм дом

i

                                 гуртам зробiм стопку.

Што ж вы, дарагiя суайчыннiкi,

Ходзiце ўразброд i паасобку!

                         (Максiм Лужанiн «Гуртам»)

 

Есть еще сомнения, но мне думается, что Быков – ранний, но уже ступивший на стезю художественного творчества, публикуемый (рассказами) в столичных изданиях, где имел соприкосновение с людьми, положительно национально мыслящими – серьезно думает и сопереживает исторические судьбы белорусов.

Это видно по его письму, которое датируется декабрем 1957 года:

«Я вельмi сардэчнай прывязанасцi да душы беларуса, хацелася б зрабiць нешта на гэтую тэму, неяк увасобiць яе, гэтую вялiкую, светлую, цярплiвую, пакутную душу ў мастацкi вобраз. Вядома, абстракцыя гэта, ёсць усякае ў беларуса – i добрае, i благое – але, мне здаецца, што ўпараўнаннi з iншымi – больш добрага, а ўсё (цi многае) благое – нават не нашае, не нацыянальнае, а прынесенае, прысланае цi запазычанае извне».

Эти строки написаны коренным белорусом, который в шестнадцати – семнадцатилетнем возрасте навсегда порывает с беларускай-мужыцкай кастай (по Ластовскому). Он и воюет вне касты, и долго служит у Тихого океана вне касты, и в городе Гродно живет и работает вне касты, но переживает и думает, словно и не бежал из касты.

 

На кропельку не веру я паэту,

Якiў сталiцы звiў сабе гняздо,

Жыве ў раскошы, смачна есць i п’е,

А ў вершах плача па жыццi сялянскiм:

 

«Ах, як мне цяжка  без асiн, бяроз!..

Я ўсё аддаў бы, каб паспаць на сене,

паслухаць пеўня спеўi рык цялушкi

ды басанож прайсцiся па расе…»

 

Хлусня! Прытворства!

             (Хведар Жычка

                    («Белыя санеты

                         для шэрых паэтаў»)

 

Эти стихи не о Быкове или, в худшем случае, лишь косвенно, с большой натяжкой, – о нём, тогда зачем цитирую «Белые сонеты для «серых поэтов»? В них много неудобной правды о тех, кто действительно такой, какими их увидел и обличил Федор Жичко. Эти стихи способны   настроить серьезного читателя на серьезные раздумья и серьезные обобщения.

1957 – 1958 годы. В это время Быков пишет очерки, фельетоны, публикует рассказы. Еще без  «перлов», но Быков растет как литератор. Это видно по тому следу, который оставляет его перо в периодике, газетной и журнальной. Но что творится в его душе, мы знаем ничтожно мало. Мы-то и себя помним мало, – тех, из далекого прошлого…

 

Бальягас:

«Плоть, словно лавр,

то поет, то тоскует…»

 

Быкова второй половины 50-х гг. помогают угадывать его письма к Евдокии Лось. Эхо событий, переживания, сомнения, вспышки депрессии и т. д. календарно датированы. Например, 3 ноября 1957 года Василь Быков пишет: “перасіліць… душэўнае зняменне ўсё не магу. Трохі прыхварэў [] змаркатнеў ад надакучанае справы…”: полгода переделывает повесть, не получается, но и жалко бросить свой труд.

“На працы, – цитируем дальше, – ўсё ладна, дома таксама, а ў душы сядзіць нейкі чарвяк і точыць, грызе і атраўляе ўсё горыччу недавер’я. У галаве шмат планаў, ёсць благія задумы, трэба рэалізаваць што-колечы, а рукі не ўзнімаюцца…”

В начале 1958 года Быков пишет: “…даводзіцца перажываць крызіс, пераглядваць намеры і рэвізаваць заслугі. Я ўжо нават думаю, можа, і не варта лезці ў гэтае балота, што называецца літаратурай”.

 

Стремясь к вершине, колебаться…

                                     (Грильпатцер)

 

Настроение колеблется, и это отражается в одном из писем Быкова к Лось (1957): “Так многа хочацца зрабіць, так марудна ўсё робіцца, і так хутка мільгацяць гады! Як верставыя стаўбы ля чыгункі. А тут яшчэ служба, розныя гаспадарчыя дробязі, якія адбіраюць гадзіны і гадзіны”. Один только “квартирный вопрос” сего стоит! Это уже не мелочь…

В том же письме Василий Владимирович признается:“Я […] закаржэў у працы – месяца з 3 не бачыў ніводнага кінафільма, з год не быў у тэатры, ды і, прызнацца, чытаю вельмі мала. З гэтым апошнім прымірыцца ўжо нельга – гэта самагубства. А нічога не зробіш!”

Легко сказать:

 

Не строй себе тюрьму из черных мыслей.

             (Шекспир «Антоний и Клеопатра»)

 

«Черные мысли» нередко посещают Быкова. Их концентрация бывает критической, и тогда  кажется панической, но философский взгляд на происходящее уравновешивает. Так, 22 ноября 1957 года Быков пишет Лось, «дарагой ушачанке»:

«Я ўвесь час шмат думаю пра Вас, так мне хочацца шчасця Вам, і так балюча, што гэтак недарэчна ўладкаваны наш свет, што няма справядлівасці ні людской, ні божай. Але ў гэтым сэнсе я хацеў бы сказаць словамі Горкага, што шчасце ў нас саміх. Яго мы з сабою носім […] а калі яго няма ў нас саміх, дык ужо нідзе не знойдзем. (…) гэта суб’ектыўная катэгорыя, а ўсё тое, што блішчыць і да чаго гарнецца чалавек, лічачы гэта сваім шчасцем, ёсць ашуканства. Наконт гэтага мне неяк помніцца ўсё коласаўская байка з цыкла “Казкі жыцця”. [] зорка курган спарахніла. Цудоўная, глыбокая сэнсу казка”.

Василь Быков самокритичен. Есть у него и такое признание:

«…я дзе чым не спадзяваўся Вам [] можа, ад нявыхаванасці, ад недасканаласці такту. Маёжыццё – ўсё амаль – прайшло сярод не дужа тонкіх натур, грубасць там была не дужа вялікім заганам, а шчырасць і душэўная непасрэднасць – заўсёды адзнакай слабасці. Вядома, я не падзяляю гэтыя норавы, але, можа [] падсвядома і сам хварэю на іх”.

 

Пошарь в своей душе! Пошарь! Там есть пороки!

                                                              (Поль Верлен)

 

Василь Быков дорожит своими отношениями с Евдокией Лось, потому и заверяет:

«...спадзявайцеся на мяне [“дарагая ўшачанка”]. Ніколі я знарок не пакрыўджу Вас, заўжды гатовы на ўсякае рыцарскае – у добрым значэнні яго – для Вас. Можаце заўсёды лічыць, што Васіль Быкаў – Ваш шчыры і адданы сябра, Ваш брат, калі не па крыві, дык па радзіме і пачуццю”.

И еще одна эпистолярная выемка – на этот раз из письма, написанного рукой Быкова 10 декабря 1957 года:

“Нядаўна ў нас гасцяваў Янка Брыль. Меў гонар і я прысутнічаць з ім на адной прыватнай кватэры і размаўляць пра тое-сёе. Грунтоўна паспрачаліся, і наконт чаго, думаеце? Наконт, абстракцыйнага мастацтва. Абодва, здаецца, засталіся пры сваіх перакананнях, затое Карпюк нешта ўразумеў такое, чаго раней ніяк не мог уразумець. [] Спадабалася мне і тое, што, не зважаючы на свой стан госця, [Брыль] паганіў апавяданне Карпюка, за яго ж сталом. Гэта ўжо прамата, адкрытасць, на якую не кожны здатны…”

 

Только Истину чту поклонением:

        А пред вами ль мне падать ниц?

                             (Александр Востоков

                                      “Ода достойным”)

 

Амплитуда личностных колебаний – психических, творческих, умонастроенческих – неплохо прослеживается в переписке Быкова с Евдокией Лось, землячкой и литератором. В то же время надо учитывать особенности эпистолярного жанра, а это значит – не всё и не всегда понимать буквально, а в сопоставлении с другими фактами, процессами и оценками, которые можно почерпнуть из разных источников. Так же отнесемся и к январскому, 1962 года, письму Быкова:

“…цяпер усё думаю: што рабіць? Быў бы старэйшы, пісаў бы пра рэвалюцыю, Леніна і Грамадзянскую вайну. Быў бы калека – пайшоў бы начным вартаўніком. Ці, можа, аб’явіць сябе “псіхам”  і падацца ў прыроду […] У літаратуры, здаецца, рабіць ужо няма чаго. Засталіся адны нарысы аб “маяках”. Не ведаю, ці адчуваеце Вы тое, што ў мяне ўжо стала пытаннем жыцця – відаць, яшчэ не. У Вас загартоўка – парт[тыйная] школа, курсы, інстытут, словам – браня, у мяне яе няма”.

 

И в выкриках мужчин, и в лепете детей –

Ты, огненный Глагол, начало всех Историй…

                       (Пьер-Жан Жув «Куску ткани»)

 

Василий Быков в своих письмах к Евдокии Лось гораздо интереснее, умнее, ярче словом, смелее и откровеннее как гражданин, чем в публицистике. Еще раз прочитаем то, что наш герой «выкрикнул» в письме: “У літаратуры, здаецца, рабіць ужо няма чаго. Засталіся адны нарысы аб “маяках”. Казалось бы, несколько слов, но какие обобщения!!! Они достойны серьезного анализа, едва ли не трактата…

К началу 60-х годов Быков уже отдалился от очерков о “маяках”. Он уже автор громкого – услышанного союзным читателем – “Журавлиного крика”.  Но Быков только набирает силу – до апофеоза художественного творчества и литературной славы ему еще далеко.

Испытал себя Василий Быков – БыковГродненский – и в жанре фельетона. Об этом пойдет речь в новой главе.

 

Нильсен:

«Серая тина будней –

самое страшное бремя…»

 

Ни в областной библиотеке, ни в фондах ГрГУ (филфак) я не нашел книги Быкова «Ход канём», но содержание сборника Быковской сатиры мне было знакомо по другим изданиям, разрозненно. Книжку же «Ход канём» встретил в редакции журнала «Вожык» (проспект Независимости), куда зашел после беседы с главным редактором журнала «Маладосць» Светланой Денисовой, благо, что эти редакции – в «коммунальном» соседстве.

 «Ход канём» – скромная по объему и формату книжица – была прошита вместе с книжками той же серии, что издавалась «Вожыкам». А открыл ее мне зам. главного редактора «Вожыка» Коршакевич. Александр Петрович показал мне и своей «кисти» дружеский шарж на Быкова, приуроченный к 75-летию писателя. Давно минуло время, когда Василий Владимирович, высмеивая пороки, сотрудничал с «Вожыкам».

 

     Жизнь, как рассмотришь вблизи,

В низком отыщется дивно высокое,

     Золото видно в грязи!

                       (Петр Каратыгин

                       «Натуральная школа»)

 

После кунаширско-сахалинской «пятилетки» Василий Быков, вернувшись в Гродно и в редакцию «ГП», заявил о себе в СМИ не только как очеркист и новеллист, – его имя стало появляться и под фельетонами. Обращение к сатирическому жанру было спровоцировано установками партии и государства. Сорок пять лет спустя Василь Быков напишет:

«… адбыліся два партыйныя з’езда, якія добра ўскалыхнулі ўнутранае жыццё краіны. І літаратура гэта найперш адчула ў нечаканым узлёце сатыры», а дальше (в моем переводе на русский язык)воспоминания Быкова в корявых выписках в общей тетради выглядят так: «В газетах ижурналах стали появляться хлесткие фельетоны и миниатюры […] «Вожык» напечатал кое-что из моих фельетонов».

А дальше? Дальше

“ …гл. редактор Павел Ковалев запрасіў мяне да сябе (тогда было принято знакомиться с авторами, узнавать об их жизни, партийности).[]Приехал сгонором, встретился с Павлом Ничипоровичем, а каб замацаваць знаёмства, зайшліў рэстаран. В нашей компании были другие працаўнікі «Вожыка», і ня толькі сатырыкі.

 

                             …на вольном досуге

Денек проведешь в приятельском круге.

                                       (Ян Кохановский)

 

Результатом общения Быкова с “Вожыкам” стала книжка «Ход канём» (1960).

Задолго до этого события в «Гродненской правде» появились первые фельетоны Быкова. Отыскать всё им написанное и опубликованное в областной газете – такая цель мной и не преследовалась, поскольку знал, насколько это кропотливая и долгая работа. Знал из опыта изучения подшивок «ГП» за четыре года, когда я искал факты, связанные с именем первого ректора Гродненского мединститута. Эта работа невольно затягивалась: стоило увидеть в газете фамилию или события нашей провинции, знакомые мне, и я приступал к чтению случайной корреспонденции, а возникшие ассоциации еще больше отвлекали от цели.

Так было и на этот раз.

Но нет худа без добра: воскресало былое Гродненщины. И именно тогда, несколько раз споткнувшись о Быкова, с трудами которого волей-неволей пересекался в «ГП», впервые задался вопросом: а не переключить ли третью книгу «Чем больше имя знаменито…» с профессорских жизнеописаний на Василя Быкова? И – переключил.

 

Мужик, что бык, – втемяшится

В башку какая блажь,

Колом ее оттудова не выбьешь…

        (Николай Некрасов

        «Кому на Руси жить хорошо»)

 

Процитировал по памяти. И решил не сверять с оригиналом, хотя Некрасов перед глазами. И действительно, «мужик, что бык». Втемяшилась в мою башку блажь написать книгу о Быкове, и до сих пор держит мертвой хваткой.

Вот такой анекдот! Хоть о самом себе фельетон пиши. Правда, опыт мой ничтожен, как ничтожными были мои две-три газетные фельетонные пробы. Пасквиль же обо мне и моей книге, возможно, напишет некто другой, «прынцыповы» – для этого двух лет труда не потребуется, и двух часов много…

Я не литературный критик. Фельетоны Быкова меня интересовали не как искусство сатиры (искусства там не было ни на гран) и не как жанр публицистики, работающей на злобу дня (в фельетонах Быкова злости явно недоставало). Мне больше интересна позиция, нравственный строй мыслей моего старшего современника. Быков глазами критика и скептика смотрел на жизнь и острее, чем другие, чувствовал зло, потому и чаще других был недоволен тем, что видел. Но пером отрицал порок мягко, если не робко. И все же это было недовольство.

 

О недовольство, именно ты зерно любых перемен,

О недовольство, именно ты созиданья начальный миг.

                                                 (До Гэнъе «Я недоволен!»)

 

В книге “Доўгая дарога дадому” Василь Быков вспомнил о своем фельетоне, написанном «за выходные» и опубликованном в субботнем номере «Гродненской правды», 16 июня 1956 года. Может, я и ошибся. Возможно, Быков написал два фельетона на квартирную тему. Я же читал в «ГП» фельетон «Седьмое вселение». Автор фельетона: В. Быков – инициал «В.», а не имя Василь. Тему «квартирной несправедливости» Быкову «дали», а комплимент за авторское исполнение прозвучал в его присутствии из уст Ирины Михайловны Суворовой, давшей фельетон Колосу, редактору «Гродненской правды».

Какой была реакция Быкова на тот комплимент? Читаем: «Нязвыклы да пахвалы, я ня ведаў яшчэ, што ў пэўныя моманты лягчэй трываць папрок, чым пахвалу. Тым болей публічную і ад жанчыны, да якой маеш сымпатыю.

В фельетоне, напоминающем скорее анекдот, чем сатиру, рассказано о том, как «восемь лет хлопотал В.А. Мороз о лучшем жилье, восемь лет с ним соглашались, успокаивали, обещали и даже выдавали ордера, но квартиру не получил». Однажды ордер был выдан на одну и ту же квартиру двум семьям, а в седьмой раз – однофамильцам, двум Морозам.

Фельетон написан «гладко», но без гнева, без сатиры, без указания точного адреса тех, кто виновен в бытовой драме одной-единственной советской семьи. В ту пору на острую критику следовало получить благословение – партийного секретаря, чиновника, редактора. Тогда не приветствовались обобщения вроде тех, что делались позже, например, поэтом, который побывал однажды в редакции «ГП» и запечатлен на фото вместе с Быковым.

 

Всю жизнь – в очередях

за хлебом и за квасом,

всю жизнь – в очередях

то в баню, то в кино,

всю жизнь – в очередях

в столовых и сберкассах,

в пивбарах, на турбазах,

в одной

             и многих сразу…

             (Дракохруст

                   «В очередях»)

 

В середине 50-х годов я не знал голода, жил беспечно, хотя и мне, мальчишке, довелось выстаивать, давиться в очередях за макаронами, сахаром, мукой. И жила семья врача в доме, построенном за “польским часом” – с удобствами во дворе... Не знаю, что чувствовали мои родители, но во мне – отроке, а потом и юноше – из-за таких пустяков “фельетонные” настроения не возникали. Почему? Не потому ли, что был счастлив?!  

И здесь цитирую письмо Быкова, адресованное Бородулину (1999): “Мы, былыя саўкі, такое праклятае племя, якому нідзе не наканавана шчасьце – ні дома, ні на людзях. Наша метафізіка такая – з выразанай малекулай шчасьця, заместа якой пасаджана малекула манкурта, што ўсё і вызначыла. І, мабыць, не для аднаго пакалення. Разумеется, сказанное опальным стариком Быковым, художником, – это гипербола, которую не следует понимать буквально. Иначе полемика окажется контрпродуктивной. Человеческое счастье – штука субъективная, как  настроение, самого широкого спектра и полярной амплитуды – от Марианской впадины (дно) до Джомолунгмы (пик), от ангела до дьявола.

 

Ни радость, ни печаль не знают постоянства…

                           (Пауль Флеминг “К самому себе”)

 

Однако вернемся к фельетонам Быкова.

В августе – сентябре 1956 года опубликованы два фельетона Быкова – «Черная магия» и «Лжеколхозники» (субботний и воскресный номера «ГП»). Кто «дал» (заказал) тему, не знаю, как не знаю, кто – что за человек – был соавтором тех фельетонов: ниже подписи «В. Быков» стоял еще некто «В. Пацков». Сюжеты фельетонов неоригинальны, вполне советские по тем задачам, которые решались тогда в Принеманском крае. В том же русле текли чернила «ГП»,
скрипели перья журналистов и авторского актива «Гродненской правды»: они славили колхозный строй, вели антирелигиозную пропаганду и т.д.

Итак, «Черная магия».

Жена тракториста Мария Грецкая, комсомолка, не на шутку обеспокоена: а вдруг муж изменяет ей! Как завладеть его сердцем?! И тут к ней является «неопределенных занятий гражданка» Аделия Александровна, гадалка. «Пророчествую и врачую, чужую беду чую, отвести могу и не много возьму». А в итоге «весталка» выгребла из дома Грецких все материальное, даже костюм и рубашки мужа Марии.

Ревность – болезнь, а «черная магия» – не панацея.

 

Твое лекарство хвори лишь способствует.

                            (Гиппонакт Клазоменский)

 

Мария стала «ждать конца таинства», но гадалка не являлась, зато муж действовал. Он обратился в милицию, и та быстро задержала «весталку, обремененную багажом». «Так закончилась история с «пророчеством» и «отводом беды».

Мораль фельетона – в финишном абзаце: «Где нет света, там есть тьма», – говорят древние мудрецы. Не за Полярным Кругом деревня Лаша, 25 километров отделяет ее от Гродно, но не перевелись там люди, верящие в «заговоры» и «черную магию».

Воскресный фельетон «Лжеколхозники» подписан, после Быкова, тем же В. Пацковым. К тексту придан рисунок. Невольно думаешь: не Быкова ли графика, изображающая хороший двор, крепкий дом, на крыльце которого стоит пожилая хозяйка. Это усадьба Врублевских в момент утренней дойки коров. Молодая женщина – с двумя бидонами в руках – выходит за калитку. На дорожном указателе – «Гродно», видны контуры большого города, с двумя заводскими трубами.

В усадьбе Врублевских не скажут:

 

…бедность моя, ты с библейскою бедностью схожа.

                                                   (Нордин Тадафи «Вади»)

 

Шесть коров на пять-шесть душ, включая старую Стефанию, – какая уж тут бедность?! Но работали в этом единоличном хозяйстве много и, естественно, обходились без батраков. Вот только зять Генрих «орудовал косой на дальних колхозных полях», разумеется, тайком. А когда колхозный бригадир звал обитателей усадьбы на жатву, на молотьбу, те сказались занятыми, больными...

Фельетонист не мечет ортодоксальные громы и молнии в единоличников, и тем более не названы «врагами народа»: на календаре 1956 год. Однако завершается фельетон вопросом, который не сулит усадьбе Врублевских спокойной жизни: «Не время ли правлению колхоза «Красное знамя» Гродненского района заглянуть, наконец, в дом под железной крышей и выяснить отношение его обитателей к колхозу?»

Заглянули? Не знаю, но обязаны были рано или поздно заглянуть…

Интересно, как сложилась судьба детей усадьбы Врублевских? Кем они стали? Насколько познакомились с творчеством Василя Быкова – того фельетониста и «выбітнага» писателя? Может, встречались с Быковым, писали ему? Человеку, который не забыл, как плакала его матушка, когда пришла пора вступать в колхоз – в длинную полосу жизни впроголодь и работы за пустые трудодни…

Что есть журналистика? Куда клонится перо газетчика?

 

Куда ветер дует,

Туда летят даже мертвые перья…

           (Луиджи  Фьякки

           «Молодой дрозд и его мать»)

 

Благо, что сегодня дуют разные ветры, – из разных кормушек кормятся журналисты. Это и  называется свободой слова. Слова, угодные редактору (учредителю), печатаются, ну а мысли… «неудобные» мысли могут до гробовой доски оставаться мыслями, зерном или плевелами в тайных сусеках человеческой души.

Не все фельетоны, написанные Быковым, вошли в книгу «Ход канём». Этого не скажешь о рассказе «Буйны выігрыш», впервые опубликованном в «Гродненской правде» в 1957 году, но  читал я его в книжной версии журнала «Вожык». В этом фельетоне Василий Владимирович  счел нужным политизировать свою сатиру, чем внес свой вклад в борьбу с американским империализмом. Скромный вклад, без претензий тягаться с Максимом Горьким или Маяковским.

Что – в сюжете «Выігрыша»?

Молодой человек с нетерпением ждал таблицу выигрышей по лотерее. “Калі вельмі хочаш стаць уласнікам “Волгі” ці “Масквіча”, дык мусіш… пратрываць якіх пару гадзін”. Тут кстати    пришелся рассказ соседа – дядьки Прокопа, он тридцать лет прожил в США, где работал в гараже простым рабочим. 

У американцев много способов разбогатеть.

 

Им для снискания богатства никакой предел не положен.

                                                                                        (Солон)

 

Дядька Прокоп рассказал, как механик мистер Пик купил за три доллара три лотерейных билета, а выиграл… корабль. На радостях мистер Пик устроил пир горой, но потом пришла беда. Деньги за корабль не выдавали, продать (даже на металлолом) не смог: чинились непреодолимые препоны, а на причал в порту не было денег.

Что делать?

Мистер Пик нанял команду, та вывела корабль в море и утопила. Мистер Пик поседел и лишился работы механика…

А что – молодой человек, питавший надежду выиграть автомобиль? Выиграл… детскую коляску. Детей не было, однако, посоветовавшись с женой, принято решение сохранить ту коляску на будущее.

Что нам Америка?!

 

Я в восторге

                      от Нью-Йорка города.

Но кепчонку

                     не сдерну с виска.

У советских

                     собственная гордость:

на буржуев

                    смотреть свысока.

                    (Маяковский «Бродвей»)

 

Пройдут десятилетия, и взгляды Быкова – официальные, публично выражаемые – круто изменятся, но это уже другая история. А сейчас мы говорим о Быкове-фельетонисте, как о  естественном, газетном выразителе мысли языком сатиры. Я воздержусь от обобщений, поскольку… Лучше «предоставлю» слово литературному критику Бурану – человеку, защитившему кандидатскую диссертацию «по Быкову»:

“Сатырычным апавяданням Быкава не хапае вастрыні, сарказму, або, як казаў Горкі, “пафасу ненавісці”. Агіднае і пачварнае пісьменнік імкнецца паказаць у натуральных формах жыцця, а гэта для сатырыка просты шлях да няўдачы. Быкаў не бічуе сваіх негатыўных персанажаў, а характарызуе іх, ставіць на іх клеймо-адзначэнне: гэта – бюракрат-перастрахоўшчык, гэта – жулік, а гэта – балбатун-беларучка. У апавяданнях няма паглыблення ў тэму, раскрыццё характараў падменена апісаннем падрябязнасцей якога-небудзь жыццёвага здарэння”.

Василь Быков, по словам Василия Бурана, “бічуе зло з вышыні нашых маральных ідэалаў, з пазіцый савецкага патрыёта, які так перакананы ў нашай чысціні і сіле, што можна смяяцца з усяго, што вартае смеху”.

 

Мне обыватель – враг, и ненавистен тот,

Чьи помыслы слились к спокойной, сытой жизни.

                                   (Рене Филомбе «Моя дорога»)

 

А в чем интрига фельетона, давшего название книге “Ход канём”?

Некто Лямзиков всегда готов услужить Кузьме Кузьмичу, председателю артели «Вострая шпілька». Он и партию в шахматы рад с хитрецой проиграть своему начальнику, и готов, по его просьбе, выступить с хвалебной речью в адрес председателя: дескать, ночей не спит – думает о производстве. А у того рыльце в пушку. Рвач и зажимщик критики. Рабочие пожаловались куда надо, и началась проверка.

Итоговое собрание, на котором присутствовали товарищи «сверху», началось так, как его задумал сам Кузьма Кузьмич, но… На собрание опоздал Паникович. Паниковичу показалось, что Кузьма Кузьмич разоблачен, что все тайное стало явным, и стал каяться, и рассказал всю правду о махинациях с цементом, о подделке документов… А что Лямзиков, «сплавлявший» цемент? Испугался и бежал тайком с собрания… Сход гаманіў, рагатоў, абураўся”. Кузьма Кузьмич понял: это катастрофа! Ход конем, тактически им задуманный, оказался для него гибельным. Паниковичи, лямзиковы, да и сам Кузьма Кузьмич – плохие игроки на сцене советских будней; такими они и выглядят в сатирах Быкова.

 

Весь мир – театр…

Актеров масса, но талантов нет.

                                  (Хилэр Беллок)

 

Знакомясь с беллетристикой Быкова, я параллельно прочитал семь-восемь книг о творчестве писателя, в том числе книгу Дмитрия Бугаёва «Васіль Быкаў. Нарыс жыцця і творчасці» (1987). Содержится в ней и критический взгляд автора на сатирические рассказы, фельетоны Быкова,  вошедшие в сборник «Ход канём». Дмитрий Бугаёв пишет:

«…у гэтай кнiзе Васiль Быкаў, якога цяпер ведае свет як выдатнага прадстаўнiка савецкай ваеннай прозы, не праявiўся зусiм. I праявiцца не мог – не дазвалялi нi тэматыка зборнiка, не звязаная з падзеямi вайны, нi гуманiстычны характар змешчаных у iм апавяданняў. Некаторыя з iх грунтуюцца на выпадковых здарэннях або анекдатычных сiтуацыях i не толькi глыбiнёй, але i асаблiвай дасцiпнасцю не вызначаюцца».

От себя скажу: Василь Быков как фельетонист, сатирик не проявился и не мог проявиться потому, что талант серьезного художника-моралиста редко сочетается с комидеографией, с даром смешить, замешивать на иронии, сатире, юморе мироощущения и перерождать их в искусство слова. Было время, когда остроумные поэты рядились в Петрушку, но имя подлинное прятали за псевдонимами.

 

Малое малым к лицу…

  (Гораций «Послания»)

 

Василий Быков не подходил для газетного дела; и смешить печатным словом (мягко или со злостью) – это не его амплуа. Драматическое, трагическое – здесь и только здесь посланец из Бычков мог проявиться и закрепиться как Василь БЫКОВ. «Серая тина будней» не для его таланта…

Важно и другое. Во второй половине 50-х годов, когда Василий Быков писал сатирические рассказы, фельетоны, он еще робел открыто писать о том, что его беспокоит, мучает, терзает. Не было в Гродно примера и не на кого было опереться. Быков искал себя как литератор: очерки, фельетоны, рассказы, им написанные, стали теми ступеньками, по которым он интуитивно-осмысленно поднимался вверх, к своем жанру – к повести. 

К военной повести Василий Быков пришел с опытом рассказов о войне.

Если бы не Быков, я и не стал бы читать книги о войне. Обязал…

 

Казис Якубенас:

«История поле веками

засевала людскими костьми»

 

Эту главу я начал писать в День Победы, 9 мая 2012 года.

Если бы не работа над книгой о Василе Быкове (а это и каждодневное соприкосновение с войной – с литературой о войне), я не пошел бы в город, но почувствовал: надо! Мне нужно  было увидеть тех, кто воевал, как и Быков, в Великую Отечественную: может, на мысль наведут, может, сердце иначе забьется…

 

Доблесть всех людей – от воли одной лишь богов. Лишь от них

Мудры мы, и они ж нам дают мощь и силу рук и искусство речей.

                                                                     (Пиндар «Пифийская ода»)

 

Они шли медленно, как медленно текла кровь в их жилах. На груди – кольчуга из орденов и медалей, на лицах – траншеи морщин, в глазах – окопы усталости. Их медленное течение было заковано в берега юного племени: вся улица Советская и часть Ожешко – от площади Советской до площади Ленина – была заполонена пионерами и, по возрасту, «октябрятами». Дети, прежде галдевшие, когда к ним подходили ветераны, затихали, а потом кричали «ура!». И эти мальчишки станут солдатами.

По щеке женщины скатилась слеза, и мой указательный палец полез под очки…

И в какой-то момент в моей памяти – не по моей воли, стихийно – стали воскресать сцены из книг, которые читал Василь Быков и которые, по его тайному приказу, были прочитаны мной. Первой пошла в атаку «Смерть героя» Ричарда Олдингтона. В этом романе есть эпизод, поразивший меня ужасом правды о войне и выписанный вчера в ежедневник:

«Он жил среди искромсанных трупов, среди останков и праха, на каком-то адовом кладбище. Рассеянно ковырнув палкой стенку окопа, он задевал ребра человеческого скелета. Приказал вырыть за окопом новую яму для отхожего места – и трижды приходилось бросать работу, потому что всякий раз под лопатами оказывалось страшное черное месиво разлагающихся трупов».

 

…кони Апокалипсиса уже пустились вскачь

и мы знали, что под их копытами,

как орехи, трещат черепа.

     (Герман Брох

     «Пока мы сжимали друг друга в объятьях»)

 

Война и мир. Жизнь и смерть.

Что знают о войне дети, кричащие ветеранам «ура!»?

Я, сам едва ли не старик, знаю о войне больше детей, но только по книгам и кино: и я ведь родился после войны, в 1946 году…

После «Смерти героя» Олдингтона вспомнил роман Ремарка «На Западном фронте без перемен», и уже дома, полистав ежедневник, извлек для компьютера вот что: «Мы видим людей, которые еще живы, хотя у них нет головы; мы видим солдат, которые бегут, хотя у них срезаны обе ступни […] мы видим людей […] без нижней челюсти, без лица […] снаряды свистят, жизнь кончена. Зато нам удалось удержать взрытый клочок земли […] отдали несколько сот метров. Но на каждый метр приходится один убитый».

В 1962 году Быков говорил: «Ремарка люблю, причем всё, что у нас издано, «На Западном фронте без перемен» для меня – одна из вершин мировой классики».  Эту книгу читал Василь Быков, знавший войну и без книг: он и сам убивал, и делал это как артиллерист, автоматчик с погонами офицера, и как писатель, по-шекспировски не щадивший своих героев…

 

Беда без остановки ходит кругом,

Мы пьем из кубка смерти друг за другом.

                             (Абу-ль-Аля аль-Маарри)

 

Грань между жизнью и смертью – одно мгновение.

В повести Виктора Некрасова «В окопах Сталинграда», прочитанной опять-таки по приказу Василя Быкова, я столкнулся с поразившим меня философским «трактатом» о жизни и смерти солдата, затерявшегося, как и Сталинград, в просторах вечности и бесконечности. В этом  трактате мало слов:

«Я видел одного убитого бойца. Он лежал на спине, раскинув руки, и к губе его прилип окурок. Маленький, еще дымящийся окурок. Это было страшней всего, что я видел до и после на войне. Страшнее разрушенных городов, распоротых животов, оторванных рук и ног. Раскинутые руки и окурок на губе. Минуту назад была еще жизнь, мысли, желания. Сейчас – смерть».  

…Мимо меня, к площади Ленина, шли старики. Победители! И это правда. Но есть и другая правда: победа над врагом достигается убийством…

Давным-давно и я был солдатом, даже гвардейцем, и был у меня свой автомат, но за два с половиной года я не выпустил из него и тридцати пуль. В ту пору меня потрясли два романа  Анри Барбюса – «Огонь» и «Ясность». И снова я, уже пенсионер, вошел в «Огонь» Барбюса, и теперь вижу:

«Человек стоит на коленях; он согнут, уперся обеими руками в землю, отряхивается, как дог, и ворчит: – Они тебе скажут: «Друг мой, ты был замечательным героем!» А я не желаю, чтоб мне это говорили! Герои? […] Брехня! Мы были палачами […] Убийство всегда гнусно […] И пусть меня не называют героем за то, что я убивал немцев!»

 

Арена,

Огромная арена наша жизнь,

А люди – гладиаторы-рабы.

    (Хосе Марти «Pollikeverso»)

 

На груди старого солдата – кольчуга из орденов и медалей. Идет солдат в праздничной  колонне, среди ветеранов – красные гвоздики под ноги летят. Много цветов, не хочешь – наступишь... Кто видит в тех гвоздиках кровь, в солдате – убийцу? Музыка гремит, народ ликует... На старых лицах – траншеи морщин, и ведут они солдата к его последнему окопу, на погост...

А пока праздник, святой праздник – День Победы. Я долго любил этот праздник. Потом смотрю – убийцы идут, не христиане. Ордена, медали; кровь под ногами; «ура!» кричат, убийцам кланяются, живым и бронзовым... А как иначе, как лучше праздновать мир – как правильно жизнь праздновать?! Раньше было проще, понятней, а уж теперь не знаю, и нехорошо, стыдно становится.

 

Позволь же мне простить и палачу, и плахе…

       (Мухаммед Джеллид «Песнь под пыткой»)

 

Легко сказать: «Прощаю палачу и плахе», а каково тем, чьи головы были на плахе, и лишь чудом остались живы, и кто сам – волею судеб, по мандату долга и приказу командира – стал палачом?! Эразм Роттердамский в своей «Жалобе мира» писал: «Дела, за которые в мирное время […] распяли бы или повесили, во время войны считаются самыми главными и почетными».

Теперь, когда ни дня – без книги о войне, мои ежедневники полнятся цитатами, которые выписываю с предположением, что что-то из них войдет в мою книгу о Быкове. Вот и теперь перечитываю отрывок из повести Виктора Астафьева «Пастушка и пастух»:

«С вкрадчивым курлыканьем, от которого заходилось сердце, обрушился на танки залп тяжелых эрэсов, адским огнем озарив поле боя, качнув окоп, как люльку, оплавляя все, что было на нем: снег, землю, броню, живых и мертвых. И наши и чужие солдаты попадали в лежку, жались друг к другу, затискивали головы в снег, срывали ногти, по-собачьи рыли руками мерзлую землю, утягивали под себя ноги, стараясь быть меньше – и все это молчком, лишь загнанный хрип слышался отовсюду».

Потом капитуляция Германии и – наша Победа!

 

Позабыты клики битвы, –

Мир настал среди народов.

                (Генри Лонгфелло

                «Песнь о Гайавате»)

 

…Я смотрю на небольшую колонну ветеранов, она сворачивает на площадь Ленина. Вижу старика Лебедева, Героя Советского Союза. В Москву не поехал, куда был приглашен на День Победы: здоровье подводит, но к своим – к гродненцам Лебедев пришел, старик стариком. Тревожно: в другой раз, может, и сил не хватит…

Потом ветераны подойдут к братской могиле Старого парка, а в моем мозгу продолжали  роиться мысли о войне, о книгах, которые в свое время читал Василь Быков и только сейчас влияют на мое сознание и душу.

Быков хорошо знал и ценил творчество Бондарева, учился у него; а на днях я прочитал его «Батальоны», и тоже кое-что выписал. Может, внуку Андрюсу пригодится, только не дай Бог, чтобы и ему, как Быкову и Бондареву, довелось познать «романтику боя, язык батарей»! Страшно и от того, что видишь в книгах военных писателей.

Вот она, «романтика боя» и правда войны в книге Бондарева «Батальоны просят огня»:

«Прошин не раз думал, что на войне его не убьют, но уж если суждено умереть, то он не погибнет случайно, сраженный шальной пулей. Нет, он доползет под огнем до разбитого орудия, обнимет ствол, поцелует его еще живыми губами, прижмется к нему щекой и умрет, как должен умереть офицер-артиллерист.

[Но вот налетели «юнкерсы», и двор разворотило бомбами] …на месте, где лежал лейтенант Прошин, ничего не было. То, что осталось от него на этой земле, был почему-то уцелевший в своей первозданной чистоте новенький лейтенантский погон и найденная в огороде полевая сумка».   

 

Ступаешь по воспоминаньям,

        как будто ступаешь по минам…

        (Микола Бажан «Николаю Тихонову»)

 

И еще одна правда, на этот раз из уст Василя Быкова: «Што датычыцца Айчыннай вайны, то, на мой погляд, не можа быць «залiшняй» драматызацыi. Нiякая фантастыка, нiякае ўяўленне не могуць намаляваць таго, што адбывалася iншы раз на фронце. Мы ваявалi за чэсць Радзiмы, за сваю свабоду, незалежнасць, жыццё. Нас прымусiлi ваяваць. Мы вымушаны былi аддаць20 мільёнаў жыццяў за нашу свабоду […]

Гэта не проста арыфметыка. Гэта трагедыя народа. Патрэбны шэкспiраўскiя фарбы i страсцi, шэкспiраўскi талент i драматызм, каб хоць прыблiзна ўзнавiць для людзей, што жывуць сёння, тое, што адбывалася ў 1941 – 1945 гадах» (газета «Известия», интервью, 7 марта 1972). Так говорил Быков Гродненский.

 

Алексей Сурков:

«Он вспоминает давние года,

своей большой судьбы девятый вал…»

 

Посмотришь налево – и видишь иконы Божьей матери с младенцем на руках и лик Иисуса блаженного...

Посмотришь направо – там тоже образы Богоматери и сына Марии: то младенца, то мужа-Проповедника… 

 

Достигнуть святости… так же трудно,

     как на небо залезть по струйкам дождевым.

                                             (Тулсидас «Дохавали»)

 

Иисус и Мария из Назарета сумели «залезть на небо», с Божьей помощью… Остальных – земных и грешных – в небо подсадить некому, и люди – из века в век, но каждый в свой час – уходят под травы. 

Иконописная вышивка Галины Курносовой манила к себе, но я поспешил мимо, в музей истории ГрГУ, где предстояла беседа с Григорием Исааковичем Обелевским, полковником в отставке, председателем Гродненского областного совета органов пограничной службы, Почетным гражданином г. Гродно.

В Красную Армию Обелевский и Быков призывались одним приказом, их ратные тропы не сливались, но, случалось, сближались, например, в Кировоградской области, где Быков был «убит», о чем свидетельствовало потом имя его на обелиске в честь павших, а его родители получили похоронку. Быков и дивизия Обелевского дошли до Альпийских гор, Григорий Исаакович кончил военные дела в Словакии, а познакомились в Гродно. В нашем городе Обелевский с 1969 года, здесь и стал полковником. 

– С Быковым меня познакомил Карпюк, возможно, на День Победы. В то время Быков жил на Свердлова, а я рядом, на Социалистической, – говорит Григорий Исаакович. – Мы вместе шли на парад, и я хвалил его произведения. Книги Быкова сильны правдой о войне. Война – это мучения, страдания; их я и сам пережил... 

 

  …кони Апокалипсиса пустились вскачь

и мы знали, что под их копытами,

как орехи, трещат черепа.

                                             (Герман Брох)

 

– На нас пикировала немецкая «рама». Падали бомбы. От взрыва меня подбросило на метра два, контузило. Мне было тогда восемнадцать лет. Перепугался: показалось, ногу оторвало, а на деле – перелом предплечья, а в левой кисти осколок торчит. Тот осколок мне дали в медсанбате на память; долго хранил…

Григорий Обелевский родился в рабочей многодетной семье, в Днепропетровске. Во время  эвакуации завода, на котором работал отец, Гриша отстал от поезда. Поработал прицепщиком трактора, рыл окопы. Потом отправили в Сталинград, где сделали учеником токаря, дали место в общежитии, хотя кушать и спать – «Всё для фронта, всё для победы!» – пришлось вскоре у станков тракторного завода. А потом… маршевой ротой – на фронт.

– Мне повезло, – говорит Григорий Исаакович, – я, физически крепкий, попал в разведроту, большинство же – в роту автоматчиков. Автоматчиков бросили в бой, и на десятый день почти никого не осталось…

 

Шагать по земле становится трудно –

                        цепляются за ноги мертвецы!

                                (Мукерджи «Сталинград»)

 

О хронологии фронтового опыта мы не заботимся, лучше расскажем о других эпизодах «везения», зарубкой-реквиемом оставшихся в памяти Григория Обелевского, награжденного медалью «За оборону Сталинграда», тремя  медалями «За боевые заслуги», орденом... и еще медалью…

– Мы получили приказ захватить аэродром. Попали в засаду, залегли. Мороз тридцать пять градусов. Двадцать пять – двадцать семь бойцов так и не поднялись с земли: замерзли. Об этом я тоже рассказывал Быкову… Вышли к Днепру, одними из первых переправились на другой берег. Немец стал бомбить наш плацдарм, и бомбил несколько дней… Нас засыпало в траншее… Смотрю – Шубин седой! На моих глазах поседел…

 

…в два пальца сатана свистал…

Мне было страшно быть убитым…

                              (Олег Шестинский)

 

– Я часто выступаю в школах, и говорю: «Война – не Невский проспект», – и ссылаюсь на Быкова. «Дожить до рассвета» – это мне близко… Мы с любого ночного поиска без потерь не возвращались: кого-то ранило, убило. Взять живого языка нелегко. Был и в группе захвата. Но самое тяжелое – это разведка боем (бывает очень редко). Я участвовал в такой разведке, под Белгородом…

Эти строки написаны мной ранней ночью 25 марта 2013 года. Написал и выключил компьютер, потому что не видел перед собой моста к новому абзацу. И тогда продолжил чтение повести «В списках не значился». Ее автор –  Борис Васильев – умер несколько дней назад, а я, прочитав его повесть «Завтра была война», взялся за новую. И вот теперь, на моих глазах, лейтенант Плужников, еще не зачисленный в ряды офицеров Брестской крепости, утром 22 июня 1941года познал свой первый бой, в недрах самой крепости. Вот как выглядела ответная атака «красных»:

«Со света казалось, что в костеле темно. В сумрачной и кирпичной пыли, хрипя […] дрались врукопашную, ломали друг другу спины, душили, рвали зубами, выдавливали глаза, раздирали рты […] Кто плакал, кто кричал, кто стонал […] Плужников видел только широко оскаленные рты и слышал только протяжный звериный рев. […] он потерял сознание и сунулся лицом в раздробленный им же самим немецкий недавно подстриженный затылок».

 

Если умирать, то умирать,

как загнанное стадо кабанов,

чью проклятую участь не понять

голодной своре сумасшедших псов.

   (Клод Маккей “Должны умереть”)

 

А потом – Победа…

Старший сержант, комсорг батальона Григорий Обелевский – уже из Донецкой области – поступил в Харьковское военно-политическое училище войск МВД; дальше служба у черта на куличках – на Памире, после чего пятнадцать лет на Кавказе. О характере, воле этого человека говорят такие факты: после войны, хорошо учась в одиннадцатом классе, мог спать два часа в сутки; с отличием окончил Высшую школу КГБ. 

 

Жизнь меня не гладила по шерстке,

Не подносила манну на блюде –

Ну и ладно, ну и черт с ней:

Только так и выходят в люди.

              (Броневский «Маннлихер»)

 

Однако вернемся к Быкову. В беседе со мной Григорий Исаакович говорил о величайшейскромности Василия Владимировича, его душевности, порядочности. Подчеркивал талант писателя, правдиво передающего душевное, психическое состояние человека на войне… Привел примеры литературного сотрудничества с Быковым.

  Однажды Быков редактировал мою статью, к 9-му мая. Материал был сырым. Мы шли по Социалистической улице, Быков сказал: «Мало живых примеров, статью надо корректировать». Он сам сделал эту работу, и статья была опубликована. И еще какую-то статью я написал. Под статьей моя подпись, но фактически заслуга Быкова. Я подробно рассказал ему, он схватил и написал. А до этого я вообще не писал в «Гродненскую правду».

Своей последней репликой Григорий Исаакович поставил веху на пути исследования работы Быкова как литератора, который помогал ветеранам войны написать и опубликовать в газете ту или иную статью. До Обелевского такой поворот мысли мной и не предугадывался, взяться же за ее наполнение конкретным содержанием у меня не хватит времени.

 

Жизнь не по-книжному развязки заплетает…

                              (Луи Арагон «Броселианда»)

 

А кто этим займется? Может, газетчики «ГП» или студенты отделения журналистики ГрГУ? И кому, как не им, разведать, как проходила встреча Василя Быкова с офицерами, организованная начальником политотдела полковником Водолажским? И Карпюк встречался с пограничниками.  Об этом мне тоже рассказывал полковник Обелевский.

…Снова иду по аллее иконописной вышивки Галины Курносовой. Теперь не спешу. Теперь, меняя очки для дали на очки для близи и наоборот, всматриваюсь в лица Богоматери и ее сына,  Богочеловека. Иглой и ниткой не передашь все оттенки чувств и мыслей, но это и не в каноне  религиозной иконописи. В чудеса не верю, но, напряженно вглядываясь в лица, глаза Иисуса Христа и Богоматери, стихийно перемалывая в своем сознании пережитое инвалидом войны Обелевским и чудным образом вплетенные в них кровавые и безумные эпизоды войны из книжек, прочитанных за последний год, – 

 

          …перестаю вдруг различать,

Где бог, где черт, где роза, где холера,

Где край добра и злодеянья мера,

Где божий перст, где Каина печать.

     (Николай Грибачев «Нет, не будет»)

 

А потом подумал: чем больше живешь, чем больше узнаешь, тем больше сомневаешься. У Василя Быков – та же хворь, и тот же скепсис, и те же акценты на необоримости зла. Потому, видно, и к Господу Богу не припал, что Бог поставил Каина впереди Авеля, войну впереди мира…

 

Владислав Броневский:

«Надо, как знамя, нести свою голову,

простреленной грудью путь озарять…»

 

Уже в первой главе своей книги я указал на гроздь критиков, с трудами которых знакомился параллельно с чтением беллетристики Быкова. После той главы минуло полтора года, и все это время было заполнено чтением других источников – журнальных, газетных, книжных. При этом давно заметил, что критики, сравнивая прозу Быкова с книгами других авторов, сужают рамки Ремарком, Хемингуэем, Олдингтоном, Бёллем, Сартром, Камю, Баклановым, Бондаревым, Астафьевым, горсткой других писателей...  

Что их книги?

 

                …живая память мук и ран

Для нас – лишь сказка, сложенная гладко,

Занятный исторический роман.

                              (Дональд Дейви

                             «Вспоминая тридцатые»)

 

В данном контексте стихи Дейви звучат цинично: шиты белыми нитками, оттого и плохо вяжутся с тем, что написано выше. Таков произвол автора, но это, скорее, от неумения найти хороший переход к мысли, овладевшей им. Она же в том, что у каждого читателя только ему свойственные предпочтения: философские, литературные, эстетические, этические, прочие.   Поэтому любой читатель волен (или вынужден) сравнивать творчество Быкова с книгами разных авторов, ему известных, сначала отдаваясь стихии, а уж потом, по мере нужды, – осмысливая и обобщая...

И вот – пример «парадоксальных» ассоциаций.

Повесть Быкова «Дажыць да свiтання» я читал дважды: первый раз – в середине 70-х годов,  второй – в 2012-м, и оба раза на белорусском языке; тридцать пять лет назад потому, что под рукой не было «русской» книги, теперь же – из принципа. Не помню, какие ассоциации возникали при чтении в прошлом веке, но нынешние – свежи.

Чтобы упростить задачу, возьму лейтенанта Ивановского: его предсмертное поведение  сравнивается с поведением Джордана в драматической развязке романа Хемингуэя «По ком звонит колокол». И этот роман читал дважды: сначала в Собрании сочинений в четырех томах (плюс – отдельной книгой – неоконченный роман Хемингуэя «Острова в океане»). Второй раз читал «Колокол», уже идя по кругу чтения Быкова, вместе с трудами критиков.

Роберт Джордан, американец, многим не похож на нашего Ивановского. Джордан сложнее, умнее, «идейнее». Он думает о марксизме, не чурается в Мадриде русских коммунистов, а в  горах воюет на стороне испанской революции. Что их роднит?

 

Мужество, доблесть и честь – редкого мужа удел!

                                                                         (Феогнид)

 

У Джордана и Ивановского свои корни; а что если «пересадить» их на другую социально-этническую почву, перенести в другую эпоху или поменять местами? Ивановского отправить в Испанию, а Роберта Джордана перекинуть на русский фронт. Что от этого изменится? Ничего! В условиях войны они останутся прежними: так же будут убивать врага, даже за мгновение до собственной гибели (это в их натуре). И того и другого назовут героями.

 

Арена,

Огромная арена наша жизнь,

А люди – гладиаторы-рабы.

     (Хосе Марти «Pollikeverso”)

 

Героями? А почему не антигероями? На этот вопрос ответим другим вопросом: а почему Лев Николаевич Толстой настолько «обозлился» на Шекспира, что едва ли не отказал ему в таланте, а другие – казалось бы, умные люди – думают, что и вовсе отказал? Здесь многое зависит от градуса этического, христианского горения души человеческой.

Однажды я снова взялся за Шекспира, на этот раз по Собранию сочинений в восьми томах, и прочитал все его трагедии, драмы, комедии. Лев же Толстой читал Шекспира и на немецком, и на английском языках, и много думал, прежде чем взяться за нашумевший трактат. В его героях Толстой не находил христианской любви к человеку. Пьесы Шекспира не заражают человека религиозным чувством, в основе которого любовь человека к человеку, и не важно, верующий он или атеист.  Гамлет – христианин? Вам  виднее, но я христианского в принце датском и не подозреваю, там больше бесовского…

Лейтенант Ивановский – натура героическая, но ведь и Сатана – в поэме Джона Мильтона «Потерянный рай» – в ореоле героизма. Это Сатана восстал против Господа Бога (!) и воюет с ним, возглавив синклит демонов и чертей, вместе с духами зла Вельзевулом и Мамоной. Они повержены, но Дьявол не пал духом. Послушаем, что говорит Сатана низринутым в ад:

 

                                Мы безуспешно

Его Престол пытались пошатнуть

И проиграли бой. Что из того?

Не все погибло: сохранен запал

Неукротимой воли, наряду

С безмерной ненавистью, жаждой мстить

И  мужеством – не уступать вовек.

А это ль не победа? Ведь у нас

Осталось то, чего не может Он

Ни яростью, ни силой отобрать –

Немеркнущая слава! Если б я

Противника, чье царство сотряслось

От страха перед этою рукой,

Молил бы на коленях о пощаде, –

Я опозорился бы, я стыдом

Покрылся бы и горше был бы срам,

Чем низверженье. Волею судеб

Нетленны эмпирейский наш состав

И сила богоравная; пройдя

Горнило битв, не ослабели мы,

Но закалились и теперь верней

Мы вправе на победу уповать…

………………………

               Где б я ни был, все равно

Собой останусь, – в этом не слабей

Того, кто громом первенство снискал.

Здесь  мы свободны.

………………………

                                    Лучше быть

Владыкой Ада, чем слугою Неба!

       (Джон Мильтон «Потерянный рай»)

 

Меня сильно смущает то, что литературные критики, писатели, словно сговорившись или   заглянув в книги собрата по перу, называют одних и тех же авторов, книги которых читались  Быковым и которые, по их мнению, чему-то учили писателя, и перекликаются. Конечно же, учили! Нас ведь и пень, на который мы натыкаемся, чему-то учит… Толкования всегда субъективны, как и восприятия. Мы по-разному видим и отражаем мир…

Василь Быков вряд ли читал «Потерянный рай» Мильтона, и к Шекспиру, насколько мне известно, не тянулся, как и к «Песне о Роланде» (ХII в.). А между тем неистовый Роланд, каков он в Оксфордском списке, в переводе со старофранцузского языка, – натура, родственная Ивановскому, правда, масштабы и мощь истребления несравнимые. Роланд, не сложно  утверждать, ближе к Сатане, как воин. Это видно по его предсмертному монологу:

 

«Мой светлый Дюрандаль, мой меч булатный…

   …ты достался лучшему вассалу,

И Карл меня тобою опоясал.

С тобой я покорил Анжу с Бретанью,

С тобою Мэн и Пуату я занял;

С тобой громил я вольный край нормандский;

С тобой смирил Прованс, и Аквитанью,

И всю Романью, и страну ломбардцев;

С тобою бил фламандцев и боварцев;

С тобой ходил к полякам и болгарам;

С тобой Царьград принудил Карлу сдаться;

С тобой привел к повиновенью саксов,

Ирландцев, и валлийцев, и шотландцев,

И данниками Карла сделал англов;

С тобою вместе покорил все страны,

Где ныне Карл седобородый правит.

С тобой расстаться больно мне и жалко.

Умру, но не отдам тебя арабам.

Спаси нас, боже, от такого срама!»

……………………………………..

Роланд скончался, он в раю теперь.

                                    («Песнь о Роланде»)

 

А для лейтенанта Ивановского «рай», как и для Джордана, – посмертная слава. В их честь и память Вечные огни зажжены. Это нисколько не противоречит их принадлежности к воинству Сатаны. Негодяй убивает потому, что негодяй, а патриот – из преданности родине; ему совесть не велит покориться врагу, потому и сам убийца… Не будьте твердокаменно строги к Сатане:  он тоже создан Всевышним, без Сатаны – ни героизма, ни славы… 

«Песнь о Роланде» – вещь древняя, и «Потерянный рай» издалека – из эпохи буржуазной революции в Англии (ХVII век), к тому же поэзия. Чтобы нейтрализовать этот грех, покажу прозаический фрагмент из близкого нам времени. Здесь – ни Сатаны, ни Человека, но весь парадокс в том, что здесь, в аллегорической форме, – и Сатана, и Человек, и герой, и антигерой… В одном лице. В «лице» зверя, которого оплачет чуткий читатель…  

«Падгалую – «Рыжую смерць» – падпiльнавалii забiлi тыднi праз два. Удзень, калi яна, пабываўшы ў многiх людскiх дварах i нарабiўшы там шкоды, кралася да калхознaй кашары. Худая, аблезлая, яна не шла да кашары, а паўзла. Забiць яе было не цяжка, бо ваўчыца i бегаць, вiдаць, ужо не магла ад слабасцi. Тыя, хто забiваў ваўчыцу, расказвалi потым, што была яна страшная, лютая ад сваёй апантанасцii злосцi. Вочы яе глядзелi холадна, рот быў ашчэраны, а iклы бялелi, пагрозлiва блiшчалi

Вопытныя паляўнiчыя сцвярджалi: ваўчыца нiчога не ела з таго дня, як забрaлiў яе ваўчанят. Толькi давiла, душыла жывёлу, iрвала ўсё, што трапляла на вочы…»

Этими двумя абзацами завершается повесть Ивана Пташникова «Ваўчыца з Чортавай Ямы». Она писалась в то же время, когда Василь Быков работал над повестью «Дажыць да свiтання». Лейтенант Ивановский и Джордан, волчица (Рыжая Смерть), Роланд и Сатана – это в их натурах, в их героизме есть нечто общее, и не случайно: они – одной крови…

 

Добро и зло – как виноград сплетенный,

Их гроздья слишком часто вместе рвешь…

                              (Перси Шелли «Маренги»)

 

В 1942 году Михаилом Шолоховым написан рассказ «Наука ненависти». Там главное повествование идет от имени лейтенанта Герасимова, пережившего ужасы немецкого плена, потом бежавшего и продолжавшего воевать, сначала в рядах партизан, потом снова на фронте. Еще в партизанах Герасимов стал вести счет убитых им фашистов, и цифра эта помаленьку подбиралась к сотне

Это в уста Герасимова художник-гуманист вкладывает яркие слова: «…если любовь к Родине хранится у нас в сердцах и будет храниться до тех пор, пока эти сердца бьются, то ненависть к врагу всегда мы носим на кончиках штыков». Цитирую Шолохова с тем, чтобы открыть свою позицию тех лет, когда был советским патриотом. Собственно, им и остаюсь, хотя на закате жизни все больше льну к Толстому, Достоевскому, Гоголю, Тургеневу, Чехову…

 

Гильвик:

«Нам хотелось всегда

обогнать торопливое время…»

 

У комнаты смеха – в Старом парке – я вдруг оказался на седьмом небе: мне сказали, что я – чемпион Гродненской области в беге на 200 метров с барьерами. Покинув же стадион «Красное знамя», я еще не знал результатов нескольких забегов и вместе с легкоатлетами из Волковыска бесился на качелях парка. Потом был на сборах, выступал на столичном стадионе «Динамо»;  если бы показал в Минске гродненский результат, поднялся бы на пьедестал почета.

После одиннадцатого класса от сборов отказался (теперь уже как многоборец) – и закатилось  мое спортивное солнце… Настольный теннис, баскетбол, легкая атлетика принесли мне много радостей, но... Стоило мне отойти от спорта, как перестал читать статьи под рубрикой «спорт».  И, живя уже в Гродно, даже о «чуде с косичками» и тренере Ольги Корбут Ренальде Кныше, воспитавшем двух олимпийских чемпионок-гимнасток, знал лишь по чужим разговорам и   сплетням. О спорте же, соревнованиях для газет не писал.

И вот теперь, 13 марта 2014 года, с интересом читаю книгу тренера в отставке Кныша «Как делать олимпийских чемпионов», а в ней и «Приложение» со стихами Ренальда Ивановича. А в свою книгу переношу три строфы, которые применимы – в фигуральном смысле – и к Василю Быкову. Это благодаря широкой известности гродненского писателя в лексику читающей публики Европы, Америки, Азии вошло и слово «Гродно».

 

С ученицей своей я когда-то

В Белом Доме у Никсона был –

Он поздравил с прибытием в Штаты,

Сувениры вручил и спросил:

 

– Где ваш край на просторах России,

Где ваш город на карте моей,

Что рождает таких вот – красивых,

Небольших, но великих людей?

 

И, увидев, заметил смущенно:

– Буду знать… И сказать не боюсь,

Здесь впервые услышал о Гродно

И что штат есть такой – Беларусь.

                  (Ренальд Кныш

                        «У президента США

                                 Ричарда Никсона»)

 

О существовании «штата» Беларусь, но прежде всего Гродно, многие земляне впервые услышали, соприкоснувшись с творчеством Быкова. Его повести изданы на десятках языках,  его имя – было такое время – часто встречалось в зарубежной периодике. О паломничестве в Гродно говорить не приходится, но профессор Алексей Петкевич (ГрГУ) говорил и писал, что в 60-е – первой половине 70-х в Гродно, на Гродненщине проходили многочисленные декады, недели, дни литературы, областные семинары, – и этому способствовал высокий авторитет Быкова.

В воспоминаниях членкора НАН Беларуси Андрея Мойсеёнка о Быкове, которые вошли в эту книгу, соседствовали имена Ольги Корбут и Василя Быкова. В момент же разговора с Андреем Георгиевичем я подумал, что и тренер Кныш не мог не встретиться с писателем, тем более что Корбут и Быков жили в одном доме. Нет, Ренальд Иванович, оказывается, не был в доме на Парижской Коммуны, где обитали Быков и Корбут, но с Василием Владимировичем  действительно общался.

Но это было полвека назад – разве всё упомнишь?!

 

Терзаемся на материнских коленях времени…

…………………………………………………

          ...всё сжато серпом времени.

                                     (Кофи Авунор “Память”)

 

– До этого мы не были знакомы. Однажды утром мне позвонил Быков, – вспоминает Ренальд Иванович. – Быков сказал мне, что где-то вычитал (точно не помню, может, в архиве рылся) о событиях в Несвиже, во время войны. Эти события связаны с именем Ивана Кныша, который убедил полицейских перейти на сторону партизан. «Не ваш ли это отец?» – спросил Василь Быков. «Да, это мой отец», – подтвердил я. Тогда-то Быков и предложил встретиться.  Встретились в парке. Погода была отличная. Мы сели у фонтана, в теньке, и я стал рассказывать…

С отцом тренера Ренальда Кныша Василь Быков поговорить не мог: Иван Петрович умер в 1963 году…

Моего отца тоже звали Иваном, а его брат Петр – красавец, подававший большие надежды – был убит на фронте. Фото Петра Журавлева в нашем фотоальбоме не было… Я знал и любил Петра Беляева, брата моей матери. Дядя Петя тоже воевал, а потом осел в Волковыске, где и покоится его прах, недалеко от могилы моей матушки.

А теперь перед моими глазами – Иван Петрович Кныш, на фотографии 1926 года. Красивый, по-армейски подтянутый, в длинной шинели, с саблей на богу. Нога, закинутая на ногу. Сапог – в блеске, со шпорой. Кавалерист. В буденовке. Комиссар, преданный делу революции. На таком образе воспитывалось в СССР не одно поколение. Вспомним, что и Василия Быкова, отрока, волновала книга «Как закалялась сталь», и буденовская кавалерия – на картине, в сельском клубе.

 

Буденовки примеривали мы,

Отцовский ран ощупывали шрамы.

          (Василий Субботин «Пролог»)

 

С 1937 по 1941 год семья Кнышей жила в деревне Старая Рудня Жлобинского района. Иван Петрович был директором школы, а его жена преподавала математику, рисование. Масляными красками на сером полотне Любовь Тихоновна копировала портреты Маркса, Энгельса, Ленина, Сталина, их можно было видеть и в колоннах демонстрантов в Копыле.

– До Рудни мы жили в Копыле, – рассказывает Ренальд Иванович. – Но в 1937 году отцу пришлось бежать. В Копыле он и секретарь горкома дали одному человеку рекомендацию в партию, а тот уехал; и скрыл свое членство… Секретаря горкома посадили, а моему отцу вовремя посоветовали смыться, и он стал директором школы в Старой Рудне.

И вот – 22 июня 1941 года. Как повел себя Иван Петрович? Об этом мне рассказал его сын Ренальд. И то же, только в художественной форме, прозвучало в удивительной повести сестры Ренальда Ивановича – Заремы Трофимович (Кныш) «Мгновения радости и печали». Чудная  книга – родословная в стихах, на двухстах пятидесяти страницах! И есть в той книге глава, поэтический рассказ о жизни и талантах ее брата Рена.

– Отец, – рассказывает Ренальд Иванович, – как только услышал о войне, тут же открыл сундук, достал саблю, сапоги со шпорами. В своей буденовке отец пошел к железной дороге,   вскочил в какой-то поезд. А в классах и в учительском доме, который стоял в школьном дворе, дрожали чернильницы – под стук вагонных колес… Через несколько дней немцы подошли к Днепру. Земля стала дрожать, далеко полыхало небо. Это я хорошо помню. Тогда мне было десять лет…

 

                       …скорбят в годину бед

И тот, кто нежно-юн, и тот, кто сед.