СТРАННЫЙ НАРОД

Выхожу как-то раз после дождичка я во двор, воздухом подышать, народец послушать да самому словцом обмолвиться. Выхожу, а на улице-то: теплынь, высоченное небо и красота – не надышаться.

Стои́т нас человек шесть, да всё о смысле жизни рассуждаем. Вот, мол, до чего ж хороша жизнь, что червяки на асфальте и те от удовольствия повытягивались и уползать не хотят. Тоже жизнью наслаждаются, как и мы, только лёжа.

А тут глядь – машина напротив нас останавливается. Большая и чёрная. А из неё какой-то чин вылазит. То, что это не простой ездок, и, причём, не местный, я сразу разглядел. У него изо рта чужестранная папироса торчала размером с нашу сардельку, а на носу очки, блискучие такие, как бинокли, сидели. Выходит, значит, он из машины и к нам направляется. Биноклями блеснул, сарделькой пыхнул, да что и как, спрашивает, картавя слова. Живётся, мол, не худо? Дышится не трудно?

Я сразу уразумел, что он нашу беседу в политическое русло направляет. Поэтому бдительно и говорю, на всякий случай насупив брови:

– А Вы кто будете? Вы хотя и на персональной машине катаетесь, да на вид она чужеродная. Да и неудобно, говорю, иметь общение с доподлинно неизвестной личностью.

– А я – отвечает он – сенатор заграничный, американский, значит. Решил, вот, с людьми вашими пообщаться, поинтересоваться житием людей простых. Работа, знаете, у меня такая: всё больше с людьми гутарки гутарить.

И опять дымом, что паровоз запыхтел.

«Ну, думаю, у меня хоть работа не языком, а лопатой да кайлом махать, но особыми секретами со мной государство не делилось. Поэтому государственных тайн не поведаю, коли с буржуем несколькими словами перекинусь».

– И спрашиваю я вас об этом – продолжает тот – просто так, из любопытства.

– Отчего же – отвечаем мы – это можно, покалякать. Это – не мешки таскать. Живём, вот, хлеб жуём. С мякиной хлебец бывает, но ничего – привыкли, не жалуемся. Перестройку, вот, в стране затеяли, немного тормозит процесс, но революционные сдвиги уже наметились.

– Ну, а у вас как в смысле революции: предпосылки-то имеются?

– Не-а, – отвечает – всё есть, а вот предпосылок нету.

– Чего ж так?– спрашиваем – Может у вас идейно, того, работа запущена? Так вы только кликните, в смысле наших политически подкованных ребят, вмиг приедут и подсобят. У нас во дворе, правда, таких нет, а вот в соседнем… там парочка-другая найдётся. Приедут, обучат, кого надо подкуют, Маркса дадут почитать… Маркса-то, поди, у вас знают?

– Маркса? – переспрашивает иностранец. И вижу, как-то он замялся, очками нервно заблискал, сизый дым от папиросы потускнел. Не понравилось ему, похоже, упоминание о пролетарском учителе.

«Гость, все же. – думаю – Негоже его колкими вопросами в тупик загонять. Надо – решаю – сюжет общения сменить».

– Ну, а едят-то у вас чего? – спрашиваю – Лакомое блюдо ваше какое будет?

– Устрицы! – отвечает тот, горда выпуская клубы́ заморского дыма.

– Устрицы? – переспрашиваем мы хором и между собой зашушукались: это что ж такое за блюдо будет? Не слыхал ли кто о таком? Так сразу и не вспомнили. Потом только один «академик» из наших, тот что раньше в академии дворником работал, зашипел, брызгая слюной:

– Ребята! Разрази меня гром, но это, кажись, морская живность такая, что живёт в створчатых раковинах, какую едят живьём ещё! Тьфу!

– В раковинах! Живьём! – а́хнули мы – Ну-у-у, это значит не от роскошной жизни они на такой фураж перешли.

– А что ж, – спрашиваем – мяса человеческого, в смысле поедаемого нормальными людьми, у вас нету, запасы иссякли, или как?

– Да в избытке у нас такого мяса! – отвечает – Мы даже его за границу вывозим в обмен на устрицы.

«Надо же, – размышляем мы – до чего вкусы у нас разные… Не потому ли так далеко друг от друга и проживают наши народы, чтобы от разности этих самых вкусов междоусобиц не вспыхивало?».

– А ещё – опять говорит сенатор – некоторые из наших мясо лягушек любят, обожают жареных червей. Это – дорогой деликатес во многих ресторанах.

Мы, после этих слов, глаза вылупили и слова сказать не можем. Речь вовсе застряла в горле. Как же так, чтобы перекусывать жабами и червяка… Тьфу ты! Не приведи, Господи! Меня так и вовсе подташнивать стало. Но стою, терплю. О чём далее речь будет продолжаться знать хочу. Правда, дальше речи не получилось. Наши тоже спрашивать перестали, только неохотно и коротко отвечали на вопросы.

– Как условия жизни и работы? Да по-разному. Но ничего, мы – дюжие, в вашей помощи не нуждаемся…

– Как правительство и политика? Правительство сами выбираем, потому народное оно, а политика… живы, вот, значит, гуманная политика-то.

Короче, и сенатор видит, что разговор по душам не получается, стал с нами прощаться. Уехал он, и мне сразу полегчало.

– Странный какой-то народ, эти иностранцы – говорю.

– Ага, – задумчиво откликаются наши – от них каким-то болотом пахнет.

Я потом долго пытался понять, почему это у них с предпосылками насчет революции, или хотя бы перестройки, задержка выходит? Пытался, да так ничего и не понял.